Её монстры. Её корона - Холли Райан

член и кончает. Горячие, густые потоки его спермы заливают мою задницу, струя за струёй — обжигающее право собственности. Его тело яростно содрогается против моего, низкий, непрерывный стон рокочет в его груди, пока он опустошает себя. Его член подёргивается, выпуская последние капли. Он прижимается лбом между моих лопаток, его дыхание вырывается хриплыми вдохами.

Мы остаёмся так, сцепленные вместе, дрожащие. Единственные звуки — наше тяжёлое дыхание и медленный влажный стук капель из крана в окровавленную раковину.

Сперма Джеймса медленно стекает по ложбинке моих ягодиц и внутренней стороне бёдер. Его руки, всё ещё сжимающие мои бёдра, расслабляются, большие пальцы почти рассеянно поглаживают свежие синяки, которые он оставил. Насилие нашего траха размазало кровь Рика по моим рёбрам, животу и спине там, где футболка Джеймса тёрлась о мою кожу. Медный запах смешивается с мускусным ароматом секса и пота, создавая тёмный и опасный парфюм.

Медленно Джеймс разворачивает меня, его ярко-голубые глаза сканируют моё лицо, тело, впитывая этот беспорядок, отметины и ошеломлённое удовлетворение, которое наверняка написано на мне крупными буквами.

Он выглядит… умиротворённым. Словно шторм, который наконец нашёл свой центр. Он наклоняется, накрывая мои губы поцелуем, который кажется удивительно нежным — контраст с брутальностью мгновений назад. Его язык проникает в мой рот, на этот раз заявляя на меня права мягко, со вкусом крови, меня и его самого.

— В порядке? — шепчет он мне в губы, его голос хриплый, но мягкий.

Я киваю, ещё не в силах облечь мысли в слова. «В порядке» — не те слова. Я чувствую себя разрушенной и воссозданной заново. Обнажённой. Мощной.

Я соскальзываю вниз по нему, ноги дрожат, киска приятно пульсирует, чувствуя себя ноюще пустой. Он подхватывает меня, удерживая в вертикальном положении своим крепким телом, и мы оба опускаемся на кафельный пол.

Мои штаны наполовину сняты и запутались у щиколоток. Его джинсы всё ещё расстёгнуты, член, теперь размякший и блестящий от наших общих соков, обнажён. Синяки уже расцветают на моих бёдрах и рёбрах под мазками крови. Его костяшки пальцев превратились в содранное кровавое месиво. Мы — смесь насилия и разрядки, сидящая среди обломков.

Я перебираюсь к нему на колени, прижимаясь голой кожей к его влажным джинсам и свободно обвивая руками его шею. Адреналин угасает, оставляя после себя странное, пустое спокойствие, прерываемое лишь тупой пульсацией между ног.

Рука Джеймса собственнически покоится на моём бедре, его большой палец описывает ленивые круги на моей коже. Его глаза, больше не дикие, а предельно сосредоточенные, ищут мой взгляд в ярком свете люминесцентных ламп.

Тишина затягивается, пропитанная невысказанным, и её нарушают лишь неглубокие, предсмертные хрипы Рика, доносящиеся с пола неподалеку. Этот звук — напоминание о насилии, которое привело нас к этой точке, — кажется теперь далёким, неважным по сравнению со связью, вибрирующей между нами в этот момент затишья.

Я наклоняю голову, изучая резкие черты лица Джеймса, засыхающую на его челюсти кровь, линию губ. Вопрос, который жёг мне затылок с того самого момента, как на моём крыльце появилась бархатная коробка, наконец всплывает на поверхность.

— Это был ты, верно? — мой голос охрипший, сорванный, но твёрдый. — Рука. Рука Дэвида Фарли.

Его взгляд прикован к моему — непоколебимый, почти вызывающий. Медленно, осознанно он кивает.

— Да.

Этот единственный слог повисает в воздухе между нами, тяжёлый от скрытого смысла. Он не предлагает оправданий. Не пытается смягчить правду. Он просто подтверждает её. Он был тем, кто доставил этот гротескный, прекрасный подарок. Он был тем, кто увидел Дэвида Фарли — лживое, ухмыляющееся алиби Винсента — и решил, что тот заслужил лишиться части себя, в буквальном смысле, за то, что он сделал со мной. За то, что стоял рядом с человеком, который меня сломал.

— Как? — это слово звучит едва слышным шёпотом. — Как ты узнал? О нём? О… обо мне?

Опасная улыбка трогает его губы, и её напряжение передаётся его великолепным глазам.

— Я наблюдал за тобой, Молитва.

Это прозвище посылает неожиданную дрожь по моему позвоночнику.

— Дольше, чем ты думаешь. Я нашёл твои маленькие уголки в даркнете. Прочитал каждое слово, которое ты когда-либо писала о мести, о боли, о том виде правосудия, которое не вершится в судах, — его большой палец перестаёт описывать круги и с силой вдавливается в мою тазовую кость. — Я читал твои порно-рассказы, те самые, на которых ты сейчас делаешь все свои деньги. Вся эта ярость, боль и голод, истекающие на экран под тем же именем пользователя.

У меня перехватывает дыхание. Он читал мои истории? Ту сырую, жестокую эротику, в которую я вкладывала свои самые тёмные фантазии? Те, где правосудие вершится ножами и зубами? Где боль и удовольствие неотличимы? Те, что были забанены на определённых сайтах?

Это чувство сродни тому, как если бы с меня заживо содрали кожу, выставляя напоказ так, как я никогда не ожидала. Он не просто следил за моими физическими перемещениями. Он выслеживал ландшафт моего разума, наносил на карту выжженную землю моей души через мои слова.

— Я видел настоящую тебя, — продолжает он, его голос звучит низко и гулко в этом тесном пространстве. — Девочку, кричащую под маской. Ту, что не была сломлена, а просто… перекована во что-то более острое. Ты выглядела голодной, Молитва. Изголодавшейся по тому, чтобы кто-то увидел тебя. Не жертву. Не ту ложь, которую ты носишь сейчас. А чертовски яростное, прекрасное существо под ней, — его рука скользит вверх по моей спине, пальцы запутываются в волосах на затылке, слегка запрокидывая мою голову, чтобы он мог держать мой взгляд в плену. — И я увидел тебя. По-настоящему увидел. И понял, что должен найти тебя. Должен быть рядом с этим огнём, прежде чем он сожжёт к херам весь мир, чтобы он сначала сжёг меня.

Его слова отзываются в пустотах внутри меня, заполняя их пугающим чувством… узнавания. Он пришёл не для того, чтобы спасти меня. Он пришёл, потому что узнал во мне монстра и захотел встать рядом с ним. Возможно, даже накормить его. Это осознание не пугает, оно освобождает. Тёмная, извращённая форма признания.

Я подаюсь вперёд, сокращая ничтожное расстояние между нами. Мои губы встречаются с его, пробуя на вкус кровь, соль и затянувшуюся горечь насилия. Этот поцелуй — подтверждение, словно печать, принятие тьмы, которую мы оба несём в себе, и опасного причастия, которое мы в ней обрели.

— Ты меня видел, — шепчу ему в губы.

Он кивает, прижимаясь лбом к моему.

— Всегда.

Влажный, захлёбывающийся звук с пола разбивает этот момент. Рик. Мы