Королева выполняет обещание - Татьяна Миненкова

несвоевременно вернулся, я растеряла всю смелость и уверенность в себе. Я больше не та бойкая хулиганка, в которую он влюбился перед окончанием школы. И не неудачница с разбитым сердцем, которой стала после того, как он навсегда уехал отсюда. Не беспринципная и циничная юристка, которой была все эти годы.Вообще теперь не знаю, какая я.

— Здравствуйте, — выходит из своего кабинета Позднякова, устало усаживается в скрипучее кресло и объявляет о продолжении судебного заседания.

Она хмурит брови и постукивает пальцами по столу — начинать день с этого дела ей не нравится, но работа есть работа. Установив личности прибывших участников, судья внимательно смотрит на меня и Шестакова. Ждёт новых ходатайств, заявлений или нового театра, в котором Тим исполняет то припадки эпилепсии, то приступы тахикардии, то инфаркт.

— Хм… — удивляется Позднякова, когда ничего из вышеперечисленного не происходит. — Что же, тогда оглашаем обвинение.

Осмеливаюсь поднять глаза на Князева лишь тогда, когда он принимается говорить — вслух зачитывать всё, что вменяют в вину Шестакову и его подельникам. И поскольку эпизодов преступной деятельности много, читать приходится долго. Всё это время я, пользуясь случаем, разглядываю Лиса, совершенно не задумываясь о беспардонности подобного поведения.

Он ведь за эти десять лет тоже изменился. Сознание отмечает мельчайшие детали: отсутствие милых ямочек на щеках, мимику, жесты, длину волос, очерченность скул. Голос у Князева тоже теперь иной: более резкий, твёрдый и уверенный — натренированный множеством таких же обвинений. С досадой констатирую, что Лис нравится мне любым, независимо от амплуа, должности и места встречи. Сейчас он читает, а я заворожённо смотрю за движением губ, не в силах отвести взгляд. Находясь в некоем подобии транса, почти не замечаю, как за этим занятием пролетают полтора часа.

— Понятно ли вам обвинение, Тимур Владимирович? — интересуется судья, когда Лис замолкает и возвращается на место.

Она спрашивает у Шестакова первым из всех подсудимых, потому что именно он — организатор. Знаю, что в планы Тима вообще нормальное общение с Поздняковой не входило, но он дал обещание. Интересно, выполнит, или нет? Все присутствующие уставились на него в ожидании.

— Понятно, — хмуро и нехотя отзывается он, наконец. В отличие от уверенного и твёрдого голоса Лиса, его голос другой — хрипловатый, опасный, без лишних слов обозначающий недовольство. — Мне непонятно другое: почему всё это вменяют именно мне при отсутствии доказательств? Поэтому вину в полном объёме не признаю́.

— Оценку доказательствам будет давать суд, а не вы, — комментирует Позднякова и, соблюдая порядок, интересуется мнением остальных подсудимых.

Они, копируя манеру Тима, дают тот же ответ, косвенно подтверждая главенствующую роль Шестакова. Тем не менее их судьба меня мало волнует. Я ведь только своего подзащитного на свободу вытащить обещала. И когда Позднякова объявляет перерыв до завтра, Тимур, прощаясь со мной, бросает:

— Зайди сегодня — есть разговор.

И хотя я не планировала посещение изолятора, понимаю, что отвертеться не удастся. Нутром чую — то недовольство, что готово вскоре политься у Шестакова из ушей, лучше принять на себя, чем расхлёбывать результат, если он выместит злость на ком-нибудь другом. Поэтому, прежде чем приставы выведут моего подзащитного из зала, коротко обещаю:

— Зайду.

Он кивает. А потом я сама, изображая крайнюю занятость, сбега́ю из зала, чтобы увильнуть от нового разговора с Лисом. Он смотрит вслед, царапая взглядом, но догонять не стремится.

Как назло, дверцы лифта закрываются прямо перед моим носом. Витиевато выругавшись, я несколько раз раздражённо клацаю по кнопке вызова, чтобы серебристая кабина поскорее вернулась. Достаю из сумочки предпоследнюю жвачку и бросаю розовый кубик в рот, чтобы немного усмирить расшалившиеся нервы. Но когда в коридор выходит Князев, и направляется в мою сторону — они снова натягиваются тонкими гитарными струнами.

Бежать к лестнице — глупо и слишком явно выразит трусость, поэтому я остаюсь на месте. Пытаюсь собраться с мыслями, предугадать новые вопросы, придумать на них ответы. Тем не менее Елисей молчит. Он не говорит ни слова, пока мы стоим в ожидании лифта и пока спускаемся, и когда бок о бок шагаем к выходу. Молчание получается напряжённым и многозначительным, искрит между нами, трещит статическим электричеством. Его дыхание сбивается всего раз, а моё, наверное — сотню. На парковке мы так же безмолвно расходимся в разные стороны: я — к отполированному чёрному Харриеру, а Князев — у новенькому белому Прадо.

— Блин-малин, — выдыхаю я, захлопнув за собой дверцу машины.

Из горла вырывается не то стон, не то всхлип. У Елисея ведь тоже есть правило — вычёркивать из круга собственных интересов тех, кто так или иначе ему не угодил. Я хорошо знаю его тактику игнорирования. Это такая уловка, ход, игра, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что реагирую на него инстинктами, безусловными рефлексами, автоматически.

И мне бы радоваться, что Князев больше не задаёт вопросов, на которые мне не хочется отвечать. Использовать этот шанс, когда он зарёкся впредь делать шаги в мою сторону. Забыть о нём и жить, как жила, пока его не было. Но совершенно ничего из этого не получится. И этот манипулятивный игнор режет душу на части затупившимся ржавым ножом.

Дожидаюсь, пока белый Прадо покинет парковку, восстановится дыхание, а жвачка станет совсем безвкусной, и лишь тогда выезжаю следом, направляясь в сторону отдела полиции. Всё это время образ Елисея никак не выходит из головы, словно бумеранг, который, чем дальше бросишь, тем быстрее вернётся, и тем больней стукнет по лбу.

Лето всё же начало потихоньку пробираться в город, но, проведя бо́льшую часть дня в суде, я пропустила его приход. Солнечные лучи, залившие улицы, успели стать жёлто-оранжевыми, а молодую листву треплет лёгкий ветерок. Прохожие бредут по своим делам. Мерно мигают огнями светофоры. Неторопливо мчатся куда-то машины. Теперь я с усмешкой вспоминаю о детских мечтах уехать отсюда подальше. Здесь хорошо.

Мне нравится то, как спокойно и размеренно течёт жизнь маленького городка. Нравится уют узких улочек и маленьких кафе. Нравится то, что до моря или леса рукой подать. Нравятся люди, которым некуда спешить. Не всем дано жить в бешеном ритме мегаполисов. Мне — точно нет.

И хотя я не спешу, встречи с Тимом всё равно приходится подождать. В изоляторе свои порядки и правила. Коротая время в ожидании, я созваниваюсь со всё ещё обиженной Ксенькой, отвечающей теперь сухо и по делу, обсуждаю с Катей документы, которые нужно составить по новым делам, сообщаю