Моя добыча - Ширли Гувейа

Раньше я вглядывалась в эти деревья, испытывая агонию зверя в клетке, молящего о свободе. Теперь же я ощущала ярость льва за решеткой, следящего за газелями, резвящимися по ту сторону вольера.

Высокотехнологичное жилище моего мужа, с его множеством тройных замков и камер наблюдения, больше не было моим донжоном.

Оно превратилось в подобие зоопарка, и моя проклятая клетка стремительно сжималась.

— Катарина.

Я резко остановилась, вонзив ногти в ладони с такой яростью, что они грозили прорвать кожу. Медленно повернула голову на звук голоса.

Аугусто стоял в проеме между гостиной и кухней.

На нем были черные, как смоль, брюки от костюма и угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, покрытые тонкими темными волосами.

На лице читались следы трехдневной щетины.

Ему не нужно было спрашивать о моем состоянии. Он знал. Он читал мое тело, как открытую книгу, написанную на его родном языке.

Темные, проницательные глаза моего мужа сканировали мою нервозность, походку хищника, пустой и остекленевший взгляд, который я бросала на внешний мир.

— Ты пропустила все приемы пищи сегодня, — произнес он глухим, идеально выверенным голосом, в котором, однако, чувствовалось ощутимое напряжение.

Он переступил порог комнаты.

— Ужин стоит на столе нетронутым уже почти два часа.

— Аппетита нет, Аугусто, — прошептала я, звук вырвался из горла с надрывом, почти напоминавшим первобытное рычание.

Я отвернулась от панорамного окна и направилась к нему, остановившись меньше чем в метре. Из-за разницы в росте мне пришлось поднять подбородок, чтобы выдержать его взгляд, но в моей самоуверенности не было ни капли покорности.

Атмосфера между нами стала тяжелой, электрической, заряженной угрозой.

— Я прекрасно это понимаю, — ответил он, его голос стих до хриплого шепота, а дыхание коснулось моего лица.

Он не отступил ни на шаг.

— Я знаю этот взгляд наизусть, Катарина. Это тот самый взгляд, который был у тебя за неделю до расправы над прокурором на автостраде. Тот самый непроницаемый, хищный взгляд, что оживал в тебе, когда ты проводила бессонные ночи, изучая папки с материалами дел, выбирая следующую цель.

Я изо всех сил зажмурилась и испустила долгий дрожащий вздох, ощущая, как трещина моей психопатии прожигает вены. Точность, с которой он наносил на карту мою темную сторону, одновременно тревожила и дарила какое-то извращенное утешение.

Притворяться перед ним не имело смысла. Мне больше никогда не придется надевать маски в присутствии Аугусто.

— Мои руки нестерпимо чешутся, Аугусто, — призналась я отчаянным шепотом, подняв обе ладони между нами, демонстрируя неудержимую дрожь бледных пальцев. — В голове стоит гул, который никак не утихнет. Я закрываю глаза — и вижу красное. Запах меди ударяет в ноздри. У меня животная потребность… Мне необходимо действовать, иначе я разнесу вдребезги всю эту стеклянную стену голыми руками, просто чтобы ощутить, каково это — что-то сломать!

Я вновь открыла глаза: слепая ярость бушевала в моих расширенных зрачках. Я была на грани взрыва.

Жестокость кипела во мне, как едкая щелочь, разъедая внутренности и требуя выхода. Если бы он осмелился попытаться обнять меня, успокоить или обуздать, я бы вцепилась ему в яремную вену всеми зубами.

Аугусто этого не сделал. Он не произнес ни одного фальшивого утешительного слова, не попытался пробудить давно умершую мораль.

Он лишь поднял свою широкую горячую ладонь и крепко сжал мои дрожащие пальцы, опуская мою руку.

Его прикосновение подействовало как якорь, брошенный в центр циклона.

— Я поклялся быть твоей тюрьмой, — прозвучал его голос, бездонный, непоколебимый, словно эхо набата, пробивающееся сквозь бурю.

Он пронзил мою душу взглядом своих черных глаз, в которых мерцала пугающе интенсивная, извращенная преданность.

— Но я также поклялся никогда не дать тебе сойти с ума здесь, внутри. Я не позволю голоду поглотить тебя целиком, Катарина.

Выражение его лица застыло. Упрямство, отпечатавшееся на чертах моего мужа, не имело ничего общего с бегством, оно напоминало решимость камикадзе, готового броситься под несущийся поезд, чтобы не дать ему сойти с рельсов.

Он не ослабил хватки. Аугусто резко развернулся и направился к лестнице, влача меня за собой твердым, непререкаемым шагом.

— Куда мы идем? — выдохнула я, едва поспевая за его огромными шагами по стеклянной лестнице, почти спотыкаясь на собственных ногах.

— Насытить тебя, — был его единственный ответ.

Мое сердце хаотично заколотилось в грудной клетке. Адреналин парализовал чувства.

Мы поднялись на второй этаж и свернули в узкий коридор, в противоположном направлении от наших личных апартаментов. Освещение здесь обеспечивали ряды бледных светодиодов, тянувшихся вдоль плинтусов.

Аугусто резко остановился перед массивной серой металлической дверью в конце коридора. Зал с инструментами. Мой личный забойный цех.

Та самая комната, которая неделю назад заставила меня выблевать душу от ужаса, когда я решила, что имею дело с серийным убийцей.

Он повернул ручку. Дверь поддалась с тяжелым металлическим щелчком.

Душные, химические запахи эфира, хлорки и нержавеющей стали ударили в ноздри, как апперкот прямо в лицо. Гул в голове, не дававший мне покоя, оборвался в долю секунды. Этот аромат был моим детонатором.

Это был запах дома.

Промышленные неоновые лампы мигнули и выбросили безжалостный больничный свет, не оставлявший ни единой тени. Пол полностью скрывала толстая пластиковая пленка. На перфорированных панелях, покрывавших стены, с торжественным величием расположился мой хирургический арсенал: сверкающие скальпели, ножи для разделки мяса, массивные щипцы и катушки серебристого скотча. А в центре, под прожекторами, сияла огромная секционная столешница из нержавеющей стали.

Я вошла в комнату размеренным шагом, почти паря, затаив дыхание. Рана в моем теле превратилась в острое, раскаленное ожидание. Аугусто толкнул тяжелую дверь и резким движением задвинул внутренний засов.

Щелчок замка гарантировал полную изоляцию от остального мира.

Здесь никто не услышит наших шепотов.

Я развернулась, и сомнение блеснуло в глубине моих хищных зрачков. Никто не был привязан к этому столу. Мы не привели сюда свежую плоть.

Я не понимала, какой метод он собирается использовать, чтобы утолить мой голод, когда комната пуста.

Объяснение не потребовало слов.

Аугусто подошел к краю стола. Не отрывая от меня взгляда, он поднес руки к пуговицам своей серой рубашки.

Одну за другой он расстегивал перламутровые пуговицы методичными, почти хирургическими движениями, позволив ткани соскользнуть с широких плеч и отбросил дорогую рубашку в угол накрытой пленкой комнаты.

Затем он расстегнул брюки, избавился от них так же легко, как и от обуви, и предстал передо мной в полной наготе под клиническим светом комнаты для забоя.