Моя добыча - Ширли Гувейа

широкий выступающий торс, рельефные мышцы пресса, сетка тонких шрамов от давних стычек, которые он когда-то скрывал, и желтоватый след от моего собственного укуса на плече — реликвия моей последней вспышки насилия.

Он возбудился до предела, эрекция была напряженной и болезненной, выдавая порочное восхищение, которое пробуждал в нем смертельный риск этой запертой комнаты.

Он взобрался на секционный стол. Поверхность из нержавейки была ледяной, но Аугусто даже не вздрогнул.

Он лег на спину, ладони по бокам от тела, подставив свою огромную обнаженную грудь беспощадному лучу неоновых ламп. Подставив собственную плоть зверству своей жены.

В горле у меня пересохло. Кислород покинул легкие.

Абсолютное самопожертвование, разворачивавшееся у меня на глазах, обладало силой, бесконечно превосходящей любое убийство, которое мне доводилось совершить.

— Аугусто… — прошептала я, голос перехватило смесью потрясения и такого животного возбуждения, что оно подкосило меня. — Что ты делаешь?

Он повернул голову на холодном металле, чтобы пронзить меня взглядом. В его чертах не читалось ни тени страха.

Он был живым воплощением темного фанатизма, добровольного отречения у ног моей чудовищной сущности.

— Я в твоей власти, Катарина, — прогремел его голос в металлической темнице, гортанный, торжественный и непререкаемый. — Моя жизнь принадлежит тебе. Мое тело — твоя игровая площадка. Если тебе нужно что-то разрезать, чтобы не сорваться там, снаружи, — режь меня. Используй мою кожу. Возьми столько гемоглобина, сколько тебе потребуется.

Он не шутил. Это не был пустой блеф, призванный сбить накал.

Он буквально возложил себя на жертвенный алтарь, лишь бы помешать мне совершить непоправимое.

Бремя этой извращенной, психопатической любви обрушилось на меня, как приливная волна, затопив разум потоками вожделения и плотской ярости.

Я направилась к настенному стеллажу с инструментами.

Мои пальцы, еще пять минут назад дрожавшие от ломки, теперь демонстрировали нелепую твердость, их словно подпитала сила тысячелетнего атавизма.

Кончиками пальцев я с легкостью скользнула по ряду хирургических инструментов. Мой выбор остановился на скальпеле среднего размера: с текстурированной металлической рукояткой и безупречно заточенным стерильным лезвием, которое мерцало в свете флуоресцентных ламп.

Ощущение тяжести инструмента в ладони словно идеально гармонировало с чернотой моей души.

Я развернулась, пошла обратно к секционному столу и остановилась рядом с распростертым телом Аугусто.

Он опустил веки и глубоко дышал, полной грудью вбирая воздух. Его обнаженный торс вздымался в ритме, который безошибочно выдавал абсолютную самоотдачу — ту, которой он меня одаривал.

Одной рукой я быстро стянула с себя джинсы, следом — трусики, и резким пинком отбросила одежду в сторону.

Единственной преградой, что еще прикрывала меня, оставался антрацитовый свитер.

Я решительно взобралась на нержавеющую стальную столешницу, незаметно скользнув поверх его мощных бедер. С геометрической точностью опустилась на Аугусто, широко разведя ноги и надежно зажав его фигуру между своими бедрами.

Его влажная и обжигающая кожа — полная противоположность ледяному холоду стола — послала животный озноб вдоль всего моего позвоночника. Его возбужденный член настойчиво прижался к моему обнаженному лобку, вызвав у него глухой стон в момент соприкосновения.

Я прижала левую ладонь к могучей груди Аугусто, ощущая неистовые, яростные, бешеные пульсации человека, готового на все ради моего расположения.

В правой руке я держала скальпель — с мастерством хирурга и хладнокровием палача.

— Посмотри на меня, — приказала я; шипение моего голоса напоминало звук, издаваемый змеей, — тяжелое, исполненное смертоносной власти.

Аугусто открыл глаза, бездна его зрачков поглотила меня целиком.

В расширенных зрачках боролись неистовство и предчувствие агонии.

— Ты действительно уверен в том, что делаешь? — спросила я, медленно опуская вооруженную руку, пока острие заточенного скальпеля не коснулось прозрачной кожи на его левом плече, в волоске над ключицей.

Я не надавливала, лишь давала плотскую предостерегающую метку: вот-вот будет пересечена черта, за которой нет возврата.

— Как только я войду во вкус, Аугусто, я не остановлюсь, пока не насыщусь, — произнесла я. — Я сдеру с тебя кожу заживо.

Он оторвал правую ладонь от металла и вцепился в мое обнаженное бедро, сжимая его с собственническим инстинктом, который нагло противоречил той жертвенной позе, в которой он находился.

— Испей меня досуха, черт возьми, Катарина, — прорычал он; его выверенная речь распалась, выпуская на волю загнанного зверя, таившегося внутри. — Возьми то, что тебе причитается.

Этот карт-бланш сработал как искра в пороховом погребе. Занавес упал перед моими глазами, остальной мир перестал существовать.

Плавным, непрерывающимся движением, с пугающей твердостью я надавила на лезвие скальпеля и нанесла ему вертикальный разрез на коже груди — он начался у левой ключицы и завершился в центре ребер.

Кожа поддалась с головокружительной покорностью. За хирургическим инструментом протянулась тонкая, ровная, алая полоса, изящная и симметричная.

Спустя мгновения темная, пульсирующая кровь хлынула из неглубокой раны, скатываясь, как алая слеза, по предельно напряженным мышцам Аугусто. Он издал глухой, хриплый рык. Челюсти были сжаты, все тело окаменело в гранитной неподвижности под ударом жгучей боли от разреза. Хватка его руки на моем бедре едва не раздробила бедренную кость.

Мучение сорвало с Аугусто налет самоконтроля — от него не осталось и следа. Перед глазами теперь был лишь властный мужчина, склонившийся под натиском своей хищницы.

Вид сверкающей крови, резко контрастировавшей с бледностью кожи под неоновым светом, взорвался в моем сознании, как бомба замедленного действия.

Ощущение ломки исчезло, вытесненное волной первобытного, дикого вожделения.

Я задыхалась так, что, казалось, вот-вот порвутся голосовые связки, голова откинулась назад. Запах свежего железа ударил в ноздри, и низ живота скрутило в яростном спазме страсти.

Крепко обхватив ногами его бедра, я прижалась влажной, пылающей киской к каменной твердости возбуждения Аугусто.

Я подняла сверкающее лезвие, теперь запятнанное кровью, и приложила к его правому плечу, повторяя ритуал с точностью швейцарского часовщика.

Плавным движением я провела скальпелем, вырезая второй, зеркальный след на противоположной стороне его груди.

— О Боже… — выдохнула я, едва переводя дух, и уставилась на кровавый рубец, который только что оставила на теле самого грозного хищника из всех, кого я знала.

Мой муж. Мой пес. Моя жертва.

16

Умиротворение, наступившее после той ночи, было странным, искаженным, и принадлежало только нам двоим. Сорок восемь часов наш стеклянный дом парил в нереальном спокойствии.

Буря, хлеставшая деревья за стенами, словно не имела права переступать порог наших бронированных ограждений.

Жертва плоти и крови Аугусто сработала как мощное заклятие. Зверь во мне насытился и свернулся