Павшая святыня - Мила Кейн

— А пациенты? — мягко съязвил я, но собеседник был уже слишком пьян, чтобы заметить подвох.

— Они спасены, или, по крайней мере, становятся хоть для чего-то полезными, вместо того чтобы грешить там, в мире. — Он икнул и поднялся, отправившись на поиски воды.

Отец Бенедикт на ужин не явился. Слабительное, подсыпанное ему в кофе сегодня днем, продолжало терзать кишечник. Какая жалость.

Сделав глоток красного вина, я отметил про себя, что это изысканный винтаж. Нечестивая троица «Святой Обители» явно не привыкла экономить.

Позволив мыслям блуждать по событиям минувшего дня, я понял: убивать время здесь в ожидании Варгаса раздражало, но добраться до него в другом месте было бы практически невозможно.

Однако мне не терпелось убраться отсюда, учитывая информацию, раскопанную всего пару недель назад. Уволившись из «Коль Москин», итальянского спецназа, я начал ворошить прошлое матери. Выяснил место ее работы, но понять, кто тогда стоял у руля, оказалось сложнее. Поиски зашли в тупик, пока старый друг не нашел зацепку. Фаби Карроцца... ныне покойный миллионер, обрюхативший мою мать и сославший ее подальше. Но он, блядь, сдох, так и не назвав место, куда ее отправил. Требовалось методично перетрясти список его коллег и знакомых — вдруг кто-то помнит больше. Может, помощница, оформлявшая документы о госпитализации, или что-то в этом роде. Я делал шаг вперед и два назад, сгорая от потребности продолжить поиски, но торчал здесь, на работе. Бродил призраком по коридорам этого проклятого места, ожидая, когда появится моя гребаная цель.

Бродил по коридорам и наблюдал за ней.

Катарина Дмитрова.

От одной мысли о ней по телу разливался жар, смешанный с мучительным любопытством. Раньше, в кабинете Бенедикта, я едва не потерял над собой контроль. Она боялась меня и одновременно не боялась вовсе. Абсолютно нормальная и очаровательно безумная в равной степени. Благословлённая ангелами и ведущая беседы с дьяволами. Я никак не мог её понять, но одно было ясно: в «Святой Обители» с ней обращались плохо. И всё же, если верить её досье, именно она проливала кровь; её считали жестокой и непредсказуемой.

Интересно. А я уже очень, очень давно не встречал никого интересного.

Больше всего она напоминала мне мать. Женщину, от которой отвернулся весь мир. Искал ли кто-нибудь Катарину? Хватился ли бы ее кто-то, если бы она исчезла?

Эти мысли крутились у меня в голове, пока Павел возвращался к столу. Тяжело опустившись на стул, он сел на своё место. Я вопросительно приподнял бровь, отмечая, сколько времени его не было.

Лицо у него раскраснелось.

— Прошу прощения, что заставил ждать. У пациентки возникли проблемы со сном. Ей потребовалось... помочь устроиться. — Он усмехнулся, его глазки-бусинки забегали. Все лицо стало розовым, как ветчина, которую мы только что съели.

Во мне разлилось темное предчувствие.

— Какая пациентка? — Пальцы сжались на ноже рядом с тарелкой. Я уже представлял, как вонзаю лезвие в мясистую шею. Белая скатерть так красиво окрасилась бы брызгами артериальной крови.

— Никто из тех, кого ты знаешь, — заверил он. — Ты ведь пока знаком только с Катариной, верно? Она особый случай. Трогать запрещено. Любимица директора.

Я прищурился, гадая, что, черт возьми, это значит.

Павел вздохнул и откинулся на спинку стула, на губах заиграла улыбка. Что, блядь, он делал те двадцать минут, что отсутствовал?

Убей ублюдка. Пусти ему кровь. Можно отрезать ему яйца и скормить их ему же перед смертью... своего рода альтернативная терапия, чтобы он подавился.

Но тогда отец Варгас никогда не назначит свой визит, и мне не покинуть это место. Работа — прежде всего. Всегда.

— Она особый случай, — повторил он. — Честно говоря, ее могли бы выпустить давным-давно, если бы не инцидент с ее подругой.

Немного подумав, я рискнул:

— Мирой?

Павел моргнул.

— Она рассказала тебе о Мире? Значит, ей нужно скорректировать дозировку лекарств. Она не должна помнить ничего из того, что произошло.

— А что случилось?

— О, ничего нового. Мира была уличной девчонкой, очередной жалкой болгарской крысой, с которой Катарина здесь подружилась. Она была беременна, в шестнадцать лет, не меньше. Просто уличный мусор. Оказалась здесь, а не на улице — редкая удача для такой девки.

Я слушал его, позволяя гневу клубиться вокруг меня, словно дыму, наслаждаясь им. Сейчас действовать нельзя. Я приму меры позже. Этот человек не покинет «Святую Обитель» живым, решил я.

— И?

— И не оценила оказанной милости, — Павел коснулся щеки, наверняка бессознательно. Там виднелся тонкий шрам. Значит, Мира всё-таки смогла его достать. Хорошо.

— Она находилась в одиночной палате, когда начались роды. Роды были тяжелыми; и она, и ребенок скончались.

Я смотрел в глаза Павлу в тот самый момент, когда прозвучала ложь. Лгун из него был никудышный. Взгляд скользнул в сторону, застыв где-то вдалеке.

— Катарина тяжело это перенесла. Обвинила персонал и здешних врачей. Не понимала, что иногда случаются несчастные случаи.

— Конечно. У вас, похоже, непропорционально высокое число беременных пациенток. — Трудно было игнорировать количество молодых женщин, некоторые из которых были едва ли не девочками, но явно находились в положении.

Павел пожал плечами.

— Многие падшие женщины приходят в Церковь за помощью, когда им больше некуда идти.

Я кивнул.

— Но это не Церковь. Это частное предприятие, не так ли?

Добродушное выражение лица Павла стерлось, когда до него дошел смысл моих слов, но я натянул улыбку, стараясь выглядеть как можно более безобидно.

Отчасти это сработало, но я всё равно заставил его понервничать.

— И всё же для местного сообщества должно быть большим утешением иметь место, куда люди могут обратиться в трудные времена, — добавил я, чтобы сгладить углы.

Он энергично закивал.

— Именно! Мы ведь не поощряем внебрачные связи. Мы просто помогаем разгребать последствия.

Разгребать последствия. В этой формулировке крылось нечто совершенно отвратительное.

Я кивнул.

— Да благословит вас Бог, отец, и всех в «Святой Обители». Пусть вы пожнете все последствия своих усердных трудов.

Я стоял на осыпающемся балконе возле столовой и курил. Павел снова исчез, а Бенедикт, вероятно, всё еще восседал на толчке. Ночь выдалась морозной. Снег укрывал деревья и землю. Вскоре должна наступить весна, но так близко к горам никогда не знаешь наверняка, когда она придет. Турин — величественный город. Погода здесь разительно отличалась от неаполитанской, где прошло мое детство.

Размышления о беременных пациентках вытащили на поверхность мысли о матери. Тема, на которой я редко позволял себе зацикливаться. Но здесь, в «Святой