Эшвуд - Ева Деверо

— Ваша Светлость.

Он передаёт сигару лёгким касанием пальцев. До чего же нелепо, но даже это зажигает что-то в моём сердце. Возможно, я тоже животное — такой же бездушный демон?

Я неуклюже втягиваю дым в рот так, как когда-то учила меня Нора, когда мы были порочными девочками, игравшими в саду и притворявшимися мужчинами.

Кашляю.

— Уууф!

— Осторожно, — говорит Дориан. — Обожжётесь, а светские хроники будут рыдать над испорченным платьем герцогини.

Я выпускаю дым.

— Пусть рыдают. Я устала притворяться.

Огонь потрескивает, бренди жжёт горло. Я вытягиваю ноги и мои туфли в перьях касаются края камина. Напротив сидящий Дориан не отводит от меня взгляда — смотрит не с голодом, не с гневом. Он смотрит так, будто ищет панацею, затем откидывает голову на спинку кресла и вглядывается в украшенный лепниной потолок.

— Я знаю, ты ненавидишь меня за всё, что я с тобой сделал.

Его силуэт пляшет в пламени камина, а слова шокируют меня. Я ожидала большего малодушия.

— Ты прав. Должна, — наконец отвечаю я, пока сигара всё ещё зажата между пальцами. — Я должна ненавидеть тебя за то, что ты кричал и пугал меня.

Он оборачивается на мою жестокую честность, но я продолжаю:

— Но я не ненавижу тебя, Дориан. — я возвращаю сигару и он принимает её. — Я боюсь за тебя. Видишь ли, я не алхимик. Я не смогу тебя спасти.

— Ничего, — усмехается он. — Я сам спасусь.

Огонь шипит — в пламя падает полено. Уильям появляется из угла комнаты, чтобы подбросить ещё одно. Почти забыла, что он здесь. Пока бренди согревает горло, а дым жжёт лёгкие, я гадаю, могу ли доверять Уильяму, а затем думаю о Дориане. Он доверяет Уильяму — а это должно что-то значить.

Дориан — это верёвка, что привязывает меня, и я не знаю, как её разорвать. И каким-то образом, вопреки всему, когда он протягивает мне бутылку, я беру её, оставаясь в библиотеке, бессмысленно смотря в пламя.

Это молчание отличается от прежнего.

Долгое время в нас играют только молчание, дым и бренди. А затем бутылка пустеет.

Когда я снова смотрю на него, Дориан уснул в своём кресле — голова склонилась к одной стороне объёмистого сиденья, пустая бутылка лежит на коленях. Я любуюсь его лицом в свете, ведь впервые вижу его отдыхающим после нашей свадьбы.

Он красив — тёмные волосы падают на глаза, чуть вьющиеся на концах. Тени подчёркивают впалые щёки, тронутые лёгкой щетиной, и линия челюсти очерчена так, что у меня вырывается улыбка. Сердце сжимается, и та печаль возвращается.

Дориан… тебе, должно быть, холодно.

— Уильям, — зову я. — Принесите Его Светлости одеяло.

Но Уильям уже здесь, с охапкой одеял. Мне становится любопытно:

— Это часто случается?

Лакей кивает.

— Да, Ваша Светлость.

Я забираю одеяла.

— Это всё, Уильям. Уже поздно, можете возвращаться в свою комнату.

Уильям кивает и уходит.

Я убираю бутылку и встаю над Дорианом, наблюдая, пока одеяла зажаты в руках. Я накидываю их ему на плечи и знаю, что должна уйти, но… не могу удержаться.

В таком состоянии он не может причинить мне вреда…

Наклоняюсь ближе, чтобы разглядеть того, кто является моим мужем. Я видела монстра внутри и выжила.

Но он не может быть опасен во сне, правда?

И тут раздаётся резкий стук в дверь — он гулко разносится по всему дому.

Глаза Дориана распахиваются, его рука уже у моего запястья. Моё сердце колотится, его лицо в дюйме от моего. Вскоре раздаются голоса. Дворецкий открывает дверь. Его голос доносится до нас. А затем я слышу другой, знакомый голос:

— Это срочно. Мы должны немедленно поговорить с Его Светлостью.

Лорд Габриэль. Что он здесь делает?

Дориан поворачивается на звук — он спал не больше часа. Нам недолго приходится ждать. Вскоре дворецкий появляется в библиотеке, а за ним — лорд Габриэль.

Дориан отпускает меня, и когда я встаю, мои щёки пылают. Дориан сбрасывает одеяло и вешает его на спинку кресла.

— Что всё это значит?

— Простите, что беспокою Вас вечером, Ваша Светлость, но боюсь, у нас на руках прискорбное дело. Оно весьма серьёзное. — Он замолкает, подыскивая слова. — Мы обнаружили…

ГЛАВА 7

Преследование

КЭТРИН

Колёса нашего ландо11 стучат по мокрой брусчатке, хватка Дориана на моей руке крепнет. Ему явно хотелось утешения — возможно потому, что ему так и не удалось нормально отдохнуть. Дориан пробыл с Габриэлем до раннего утра, помогая, но правда уже пропитала каждый кирпич и каждый шёпот в Эшвуде.

Женское тело обнаружили всего в квартале от того места, куда мы направляемся. Газеты не поскупились на подробности: её нашли в непристойном виде — обнажённой, подвешенной вниз головой на железных воротах городской часовни, без глаз, с отрезанной грудью. Молодая, красивая дворянка была лишена достоинства и оставлена гнить даже без молитвы12.

Дориан нарушает молчание первым.

— Это сделал не зверь.

Я захлопываю шторы, когда улицы тяжелеют от людей.

— Возможно, но лорд Габриэль всё ещё ведёт расследование. Мы должны быть начеку.

Хотя снаружи продолжается людская суета, над городом нависла мгла. Шёпот следует за каретой — он сочится сквозь панели и липнет к окнам и витринам, как дым. Газеты, падкие до неприличия, не упустили ни одной подробности. В отчёте врача говорилось о физических следах — признаках плотских утех перед смертью.

Семя. Синяки. Насилие.

Я сглатываю желчь, когда карета останавливается. Дориан сидит рядом: спина прямая, лицо словно высечено из гранита.

Я выхожу первой и моя туфля касается посыпанной пеплом брусчатки. Улица перед нами забита людьми — их лица полны любопытства, подозрения, даже презрения.

Чувствую их взгляды прежде, чем вижу.

— Это та самая китайская герцогиня? — говорит один.

Их ропот усиливается, как только мои ботинки касаются камня.

— Что она здесь делает?

— Она знала погибшую. Они были подругами.

— Я слышал, она иностранка. Даже не англичанка.

— Сможет ли она вообще управлять таким домом как Эшвуд?

— Не с убийством у порога…

Дориан возвышается рядом, берёт мою затянутую в перчатку руку, но это не укрывает меня от их взглядов. Шёпот расходится кругами, как вода от брошенного камня. Их жар лижет мою кожу.

Тогда подъезжает вторая карета.

Чёрная, блестящая, она скользит в поле зрения с гербом Эшвуда, выгравированным золотом на дверцах. Четыре серые лошади, идеально слаженные в шаге, тянут её к плавной остановке у входа в ателье.

Из неё выходит женщина, не похожая ни на одну из тех, что я видела в Англии.

На