Беглая целительница для дракона - Виктория Серебрянская

неприятного, тягучего чувства, поселившегося с ночи в груди, я начала учить Тильду основам асептики. Она слушала, открыв рот, и старательно запоминала, что «грязные руки — это яд для раны». Снаружи Кьельберга стояла мертвая тишина. Даже ветер перестал выть в бойницах. Казалось, сама крепость затаила дыхание, ожидая, когда закончится мой «испытательный срок».

К вечеру третьего дня я сидела за своим столом, перебирая стопку чистых холстов. Работа была сделана. Лазарет был готов. Я была готова к ревизии. И уверена: завтра утром лорд-протектор придет за обещанным результатом.

После ужина третьего дня я сидела за своим столом, скрупулезно внося в журнал все, что у меня имелось на хозяйстве в данный момент, и раздумывая, что делать с приглашением на чай завтра к супруге одного из офицеров. Это было не первое приглашение. И я вполне могла понять желание местных «леди» познакомиться с новенькой поближе. Вот только у меня такого желания не возникало. И я вполне успешно уклонялась до этого от встреч, прикрываясь необходимостью привести лазарет в должный вид. К несчастью, прикапываться больше было нечем. Лазарет сиял чистотой, раненных я всех уже отпустила, и, если этой ночью ничего не случиться, отговорок у меня больше не будет. А мне не очень хотелось идти на чаепитие и сидеть под чужими взглядами как на иголках, опасаясь сделать или сказать что-то не то. В лазарете Тильде и остальным было совершенно наплевать, как и что я скажу, лишь бы раненных врачевала хорошо и вовремя. А вот светский салон, пусть и на границе королевства, это совершенно другая история…

Я не желала обитателям крепости ранений и смерти. Но обрадовалась, грешным делом, когда тишину, к которой я уже успела привыкнуть, разорвал тревожный гул рога на надвратной башне. Точно та же заунывно и тоскливо рог гудел в ночь моего прибытия в Кьельберг. И я сердцем почуяла: что-то случилось.

Впрочем, это не был боевой клич, зовущий к стенам. Звук был коротким, прерывистым — сигнал, что к воротам кто-то прибыл. И все же в душе что-то нехорошо сжалось.

— Почтовая карета? — Тильда, остававшаяся со мной, будто преданная горничная, замерла с тряпкой в руках, прислушиваясь. — Рано вроде. Она по каждому четвертому дню обычно, а сегодня едва второй к закату склонился.

Мы переглянулись. В Кьельберге любое нарушение расписания не сулило ничего хорошего. Впрочем, ни Тильда, ни я не помчались к воротам. Если что, нам сообщат. Лучше будет оставаться на месте. И я не ошиблась.

Спустя десять минут дверь лазарета с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое караульных, поддерживающих под руки почти висящую на них женщину. Незнакомка выглядела живым воплощением ужаса: дорожное платье превратилось в непонятные грязные лохмотья, чепец сбился набок и выглядел грязней, чем тряпка в руках Тильды, а выглядывающее из-под него и растрепанных волос лицо было бледным, как свежая известь на моих стенах. Но страшнее всего были ее руки — она вцепилась в свой ридикюль скрюченными пальцами с такой силой, что костяшки побелели.

— Леди целительница! — выдохнул один из солдат. — Нашли ее у самого рва. Лошадь прискакала одна, в пене, со сломанными постромками. Женщина в беспамятстве цеплялась за ее гриву, только-только глаза открыла.

— Кладите ее на свободную койку! Живо! — я опомнилась и вскочила на ноги, отбрасывая все лишние мысли. — Тильда, горячей воды и ножницы!..

Солдаты с видимым облегчением выполнили мое распоряжение и тут же метнулись прочь. Но мне было не до них. Я приблизилась к женщине. Она мелко дрожала, лежа на кушетке. А ощутив мое приближение, издала какой-то невнятный, горловой звук. Одежда несчастной была сильно изорвана и забрызгана кровью. Но, судя по направлению брызг, кровь была не ее. И я невольно выдохнула.

— Все хорошо, вы в безопасности, — я осторожно коснулась ее плеча, собираясь осмотреть возможные раны. — Я врач… лекарь… я помогу...

Не дожидаясь помощи Тильды, все еще возящейся у очага, чтобы нагреть воды, я склонилась и принялась распутывать завязки на вороте платья. И оказалась совсем не готова к тому, что женщина сначала замрет, словно ее парализовало. А потом медленно поднимет голову и тоненько заскулит.

Меня передернуло от этого жуткого звука. В этот миг с головы женщины свалился ее грязный чепец и мягко шлепнулся на чистый пол рядом со мной. Но я едва ли обратила на это внимание. Потому что пострадавшая отвела дрожащей рукой пряди с лица, открывая блуждающий и пустой взгляд, который, в конце концов, сфокусировался на моем лице. Сердце екнуло в нехорошем предчувствии. Я еще только пыталась понять, что не так. А женщина уже замерла, ее рот приоткрылся в беззвучном крике. Затем она испуганно выдохнула мое имя, которое заставило сердце пропустить удар:

— Леди Илена?.. Живая... Господь Триединый, вы?.. Здесь?.. Вас же… — И осеклась.

А я застыла. Этот голос. Это манера чуть растягивать гласные. И эта родинка над верхней губой. Как я могла сразу ее не узнать?

Это была Марта. Моя личная служанка, вернее, служанка настоящей Илены, которая в ту страшную ночь в особняке де Вальер помогала мне умываться, пряча глаза от следов побоев на моем лице. Человек, который знал о моем «позоре» больше всех остальных.

В этот момент мир вокруг меня словно треснул. Стерильная белизна лазарета, суровые солдаты, запах щелока — все исчезло, уступая место душному запаху лилий и страха. Будто во сне, я заметила краем глаза напряженное выражение лица замершей у очага Тильды. Но сейчас это не имело никакого значения. На меня уже удушливой волной навалились воспоминания…

— …я сама видела, леди, как леди Илена впускала в комнату мужчину, закутанного с ног до макушки в темный плащ…

Марта стояла перед матерью настоящей Илены, понурившись, безжалостно терзая пальцами белоснежный передник. И являя собой такой неподдельный образчик раскаяния, что я не выдержала:

— Лжешь!..

Этот «разговор» происходил в тот же день, когда я впервые открыла глаза в новом мире, просто уже поздно вечером. К этому моменту я уже достаточно «вспомнила» прошлое Илены, чтобы понимать: несчастная оказалась разменной монетой для безалаберного братца и чересчур честолюбивой мамаши, не желающей расставаться со светской жизнью. А катализатором дознания стал снова Филип, с которым я столкнулась в дверях столовой. Я молча отступила, пропуская «братика» вперед. Но ему этого оказалось недостаточно, и он процедил сквозь зубы, глядя мимо меня:

— Шлюхам нет места в приличных домах!

Увы, долгий и нервный