Не убегай - Амина Асхадова

— Мурад, — шепчу. — Пусти… пусти немедленно, слышишь?

— Поздно, — отвечает он коротко. — Сегодня ты моя. Полностью.

В каюте полумрак — мягкий, янтарный свет лампы льется сбоку, отражаясь в полированной древесине. Воздух пахнет морем, солью его кожи и табаком, вызывая самый настоящий бунт под ребрами!

— Я буду драться и кусаться… — предупреждаю его.

— Вперед, Златовласка.

Мурад ставит меня на пол.

Молча снимает рубашку.

Его движения — короткие, уверенные. Мускулы под кожей играют в тусклом свете, а тепло исходит от него, словно от огня.

Я не знаю, куда смотреть, потому что взгляд все равно цепляется за его кожу! Горячую, гладкую, будто выточенную из бронзы.

— Что ты… делаешь? — слова срываются с губ, слишком тихо.

— Раздеваюсь.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты привыкала к реальности, Адель. Мы будем ночевать здесь. Вместе.

— Что, еще и на одной кровати? Нет! — я делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену.

Мурад подходит ближе. Настолько, что его дыхание касается моей щеки. Он как зверь, уверенный, что добыча уже в ловушке, а я очень… очень не хочу быть добычей!

Я чувствую жар, чувствую запах табака и чувствую, как все тело будто натянуто в одну чертову струну!

— Считай, что я тебя похитил. Так тебе будет проще прийти к смирению, Адель.

— Я даже слова такого… знать не хочу, — цежу ему.

— Ничего, я научу, — он кивает. — Ты дрожишь.

— Потому что холодно… — выдыхаю.

Мурад протягивает руку, стягивая с меня свой пиджак и поясняя:

— Раздевайся. Так теплее будет.

Я не двигаюсь. Просто стою. Его пальцы едва касаются кожи у шеи — и меня будто пробивает током.

Он опускается ниже, берет мою руку. Кладет ладонь себе на грудь.

Сердце бьется — быстро, сильно, будто вырывается.

Я чувствую его сердце, но мне от его грохота не легче! У самой так же бьется… бешено…

— Не бойся, — говорит он тихо, почти шепотом. — Я не трону тебя до свадьбы. Если сама не захочешь.

— Я тебе не верю…

— Зря. Если бы я не относился к тебе как к своей будущей жене, я бы уже давно взял тебя.

Я бы уже давно взял тебя…

Кровать здесь одна, поэтому в его обещания мне верится слабо…

Кровать узкая, белая, мягкая и с теплым одеялом, тоже в количестве — одна штука!

Его руки, сильные и уверенные, опускаются на молнию моего платья. Шипение застежки — самый громкий звук в тишине.

— Что ты делаешь? — пытаюсь вырваться, но он прижимает меня к стене, и мое тело парализует странное оцепенение.

— Хочу… чувствовать тебя рядом… — произносит. — Генератор здесь слабый, так нам будет теплее.

Платье падает на пол бесформенной тканью. Я остаюсь в одной сорочке — это все, что осталось от платья, а он смотрит на меня, и в его взгляде столько голода, что мне хочется спрятаться. Но бежать некуда.

Он поднимает меня — легко, будто перышко — и несет к кровати. Я падаю на мягкую поверхность, а он оказывается сверху, нависая живой, дышащей стеной.

Тепло от его тела накрывает, как огонь.

Тело напряжено, дыхание сбивается.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но его руки ловят мои запястья и прижимают их к матрасу по обе стороны от головы, а его тело тяжелым, горячим камнем придавливает меня к постели.

— Я сказал, что не трону, но если продолжишь сопротивляться, я передумаю, — шепчет он, почти касаясь губами моих губ.

— Нет… Я запрещаю тебе целовать меня…

Одновременно с моими проклятиями в его адрес — его губы впиваются в мои.

Но это не поцелуй!

Это захват. Это заявление прав.

Его рот жадно и властно приникает к моему, выжимая протест, высасывая воздух, оставляя лишь вкус его желания — терпкий, как темное вино, и почти обжигающий. Я извиваюсь, упираясь ладонями в его грудь, издаю какой-то жалкий звук, нечто среднее между стоном и хныканьем.

Когда он отпускает мои обожженные губы, чтобы перевести дух, его рот перемещается на шею. Его поцелуи горячие, слегка болезненные, перемежающиеся с легкими, дразнящими укусами, от которых по всему телу бегут мурашки.

Его ладонь скользит вверх, пальцы впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. В них — буря, темная и бездонная.

И я, черт возьми, в ней захлебываюсь.

— Я так долго с тобой не продержусь…

— Да, проще отпустить, — подсказываю ему, тяжело дыша.

— Есть вариант лучше. Поскорее сделать тебя своей женой. Еще несколько месяцев погуляешь свободной и хватит… — отрезает он. — Решено, Златовласка.

Что?

Ой…

Он резко переворачивается на бок, притягивая меня к себе так, что моя спина прижимается к его груди. Его рука тяжело лежит на мне, и как бы я не пыталась отодвинуться к краю, мне это не удается.

— Не двигайся. Не заставляй меня передумать.

Я вздрагиваю.

Слышу, как он сжимает зубы. Как будто борется сам с собой, после чего не выдерживает и шепчет:

— Ты мой ад, Адель. И я в тебе сгораю, слышишь?

Делаю вид, что нет.

Хотя в каюте так жарко, словно я тоже сгораю в этом аду…

Я лежу, затаив дыхание, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Губы горят. Тело горит. А на шее словно отпечатались его поцелуи… как клеймо…

Мурад засыпает, плотно прижав меня к себе, а я лежу, затаив дыхание и понимая, что я влипла. Сильно влипла, потому что ни через несколько месяцев, ни через год я замуж уж точно выходить не собираюсь!

Глава 13

Мурад

Питер просыпается медленно.

Мокрый асфальт блестит под солнцем, небо чистое — редкость для этого города, к которому я все еще не привык. Волгоград, где я вырос, до сих пор кажется роднее и хотя бы не таким тоскливым.

Я перебрался сюда этой весной, и тоска — это именно то чувство, которым я описываю Питер все это время.

Я за рулем, двигатель плавно урчит. Руки на коже руля, взгляд и внимание — на дорогу, но лишь наполовину.

Вторая половина моего внимания — на ней.

На этой маленькой стерве рядом, которая, как ни странно, одним лишь своим присутствием сменяет тоску на дикий адреналин.

И адреналин нравится мне куда больше, чем прожигающая ребра тоска.

За полпути эта блондинка прилично вынесла мне мозг — настолько, что я решил даже не заезжать за кофе. Нахрен он теперь мне нужен, если у меня есть Адель?

Она сидит, закинув ноги на панель.

Босая.

Туфли где-то валяются под ее ногами, платье задралось выше, чем позволено, и ей, кажется,