Офицер строгого режима - Ольга Тимофеева

- Слушаюсь, - все равно улыбается

- Он стукач, - срывается Денис.

- Нет. Он свидетель.

- Который настучал.

- Денис, - продолжает Муромов уже тише, пока я обрабатываю ему губу. - Если человек снял, как ты делаешь глупость, проблема не в нем. Проблема в том, что ты сделал глупость.

- Если бы не он, нас бы никто не увидел.

- Денис, хорошо, давай ты рассудишь. Вот тебе три ситуации сходу.

Я наклеиваю Муромову на губу полоску тейпа, стягивая кожу, и убираю аптечку.

- Значит, по твоей логике, если кто-то вскрыл машину, то виноват дворник, потому что увидел и сообщил куда следует. Если кто-то в магазине вынес товар, виновата кассирша, потому что показала запись с камеры? А если кто-то в подъезде изнасиловал девчонку, то виновата она, потому что кричала и соседей разбудила?

- Это другое.

- Ни хера это не другое, дружок.

- Илья Романович… - одергиваю его от выражений.

- Ой, можно подумать, он у вас не знает слов таких.

Закрываю аптечку и убираю на другой стол, замечаю, как Чайка моя выглядывает осторожно из-за двери и косится на Графа. Ой, трусиха…

Одного до сих пор не понимаю, как она перебралась на тот берег и что бы я делала, если бы не Илья Романович?

- Вообще, Денис, по твоему делу. Вас заснял не тот парнишка, а камеры на здании.

- Но там лиц не видно, а он заснял, где видно, как я убегаю.

- Но он, крыса, реально скинул!

- А ты реально разрисовал стену! - упираюсь руками в стол. - Я тут тебя обеляю, уговариваю, договариваюсь, к чужому ребенку по вечерам хожу, чтобы.... - выдыхаю, - а ты опять лезешь в какую-то…

- Хуйню, - добавляет Муромов.

- Да! - срываюсь и подтверждаю.

Разворачиваюсь и из морозилки достаю мороженое.

- Ты вот не думал же, конечно, что снова можешь попасться на какой-то ерунде, и теперь уже я не знаю, как мне рассчитываться с Ильей Романовичем? - отдаю Муромову упаковку. - Приложите к губе.

У Дениса глаза по пять копеек.

А Муромов, наоборот, ухмыляется, когда слышит это от меня.

 Глава 18

- Ну так не покрывайте меня. Я же не просил.

- Я не тебя покрываю, - Муромов прикладывает упаковку мороженого к губе и выглядит даже немного абсурдно. - Я твоей матери шанс даю вытащить тебя без клейма.

Денис хмыкает, как будто познал уже эту жизнь.

- Если всплывет, что я закрыл глаза на Ледовый дворец, меня уволят, - спокойно, но строго говорит Муромов. - Не выговор будет, а с должности уберут. Кто придет вместо меня неизвестно.

Илья Романович с мороженым этим… Большой, серьезный, опасный мужик на моей кухне с пломбиром у лица.

Но все равно у него получается выглядеть брутально.

- Ты и службу мою подставишь. И меня. И мою дочь, может, лишишь единственного шанса ходить нормально и кататься на коньках. Ты сделал, как захотел, а последствия на всех раскидал. Мужчина так не делает.

Денис опускает глаза, как будто Муромову удалось зацепить его этим “мужчина так не делает” сильнее, чем все мои “я сказала”.

- За то, что ушел без разрешения и обманул меня, теперь ты не просто под домашним арестом, Денис - но ещё и без телефона и компьютера, - ставлю ему ультиматум.

- Я вообще свободный человек. Я не обязан сидеть дома, как в тюрьме.

- Свободный человек сначала несет ответственность за свои действия, - Муромов ворочает мороженое другой стороной, - а не бегает ночью с теми, кто отжимает телефон у младшего.

- Я никого не бил! Я вообще его пальцем не тронул, если что.

- Ты стоял рядом, когда у мальчишки забрали телефон. Завтра толкнешь. Послезавтра уже заберешь что-то. Потом скажешь: “Да я не хотел”. В колонии таких “не хотел” половина.

- Илья Романович…

“Колония” не то слово, которое мне хотелось бы слышать у себя дома.

- Нет, Василиса, пусть послушает.

Денис упрямо вскидывает подбородок. Весь такой взрослый, что хочется взять за плечи и тряхнуть, чтобы мозги на место встали.

- Вы меня пугаете?

- Предупреждаю пока, - Муромов убирает мороженое от губы и кладет на стол. - Пугать тебя будут другие, если туда попадешь.

- Да не попаду я никуда!

- Все так говорят. У тебя сейчас есть шанс нормально жить, - продолжает Муромов. - Учиться. Развиваться. Работать. Спорить с матерью. Встречаться с девчонками. Быть недовольным всем миром. Нормальный набор для пацана.

Беру и снова Илье Романовичу прикладываю холодное.

- А есть второй путь. Сначала “просто стоял рядом”. Потом “просто телефон забрали”. Потом “просто подрались”. А потом у тебя уже не домашний арест, а режим по расписанию. Подъем. Проверка. Отбой. И там никому не интересно, что ты хотел “по справедливости”, - повышает голос Муромов.

И меня как мать начинает разрывать. Я с одной стороны, рада, что кто-то поговорит с сыном по-взрослому, а с другой - мне хочется, чтобы Муромов уже перестал давить на ребенка.

Жалко его. Все равно же мой сын. Единственный.

Хоть и хорохорится, но ещё ребенок.

Пусть ему скоро и восемнадцать.

Где-то между тем моментом, когда у него не стало отца, и нынешним, когда ему явно не хватило мужского примера.

Муромов - вот достойный пример, как мне кажется. Только уже поздно, наверное.

А вторая часть понимает: именно это сейчас и надо. Не мои крики, не “ты меня в могилу сведешь”, не “я ради тебя”. А вот это. Коротко. Жестко. По-мужски.

Соберись, Вася, все правильно.

- Телефон на стол.

Денис поднимает на меня взгляд, как будто все до этого было шуткой.

- Мам, мне восемнадцать почти.

- По мозгам что-то не скажешь. Давай-давай.

- Мне для учебы надо.

- Для учебы будешь при мне теперь работать.

- Ноутбук тоже сюда.

- Ты серьезно?

- Более чем.

- Как я буду жить?

- Книги читать.

- “Преступление и наказание” рекомендую. Актуально, - не удерживается Муромов.

- Мам, это