Искушающий яд - Рина Кент

Его губы вот-вот коснутся моих.

Сделай что-нибудь.

Останови это…

В последнюю секунду Осборн меняет направление и обхватывает губами бутылку; его вторая рука скользит поверх моей, заставляя запрокинуть ее выше, чтобы он мог выпить.

Его кадык дергается раз, другой, и я невольно слежу за этим движением. Я сглотнул, горло сжалось, а все тело одеревенело, будто меня ударило шокером.

Белый шум снова заполняет голову этим гулом.

Мой мозг словно старый телевизор, застрявший между каналами. Звук шипит, мир мерцает, и я оказываюсь в ловушке где-то между слишком высоким и слишком низким уровнем громкости.

Я не могу говорить — могу лишь смотреть, как Осборн позволяет части алкоголя стечь из его рта в мой, проникая сквозь мои приоткрытые губы и обжигая язык.

И он тоже за этим наблюдает. Его привычная ухмылка исчезла с лица, а глаза вспыхивают таким ярким оттенком, что из моих легких разом вышибает весь воздух.

Это почти… ослепляет.

— М-м. Возможно, мне стоиточень серьезно подумать над твоим предложением, — он высовывает язык и проводит им по нижней губе; мои глаза следят за этим движением, и мозг на долю секунды коротит.

Затем долгий скрежещущий шум исчезает, и внешний мир снова обрушивается на меня.

Словно звуковая бомба — все звуки прорываются разом.

Я выталкиваю себя из орбиты Осборна, буквально отлетая через лед, спотыкаюсь о несколько сломанных клюшек и едва не падаю, прежде чем успеваю удержать равновесие.

Он не двигается, лишь пристально наблюдает за мной, чуть склонив голову, а на его бесячих губах играет ухмылка.

Эй, хватит пялиться на его губы, говорит мой мозг.

Еще секунду, отвечают мои глаза, или вторая половина мозга, или какой бы там блядский некомпетентный сукин сын ни заправлял сейчас всем процессом.

Мое дыхание становится глубже и жестче, чем после жесткого кардио; грудь вздымается и опускается в такт моим расшатанным нервам.

Тем самым, которые не смог успокоить даже коктейль из алкоголя и обезболивающих — ставлю этой смеси три из пяти за нестабильность результата.

— Итак… — Осборн совершенно спокойно плетется ко мне, и я слежу за каждым его шагом, будто он в любую секунду может на меня наброситься.

Что полная чушь. Это я набрасываюсь на людей, а не наоборот.

— У тебя кинк такой? — он останавливается в нескольких шагах от меня и пинает одну из сломанных клюшек. — Красть и уничтожать мои вещи.

Я прищуриваюсь, а затем вспоминаю, что действительно надел его коньки, потому что хотел сделать круг по льду пьяным и, возможно, под кайфом. Еще одно решение, которое версия меня менее чем часовой давности считала гениальным, и прямо сейчас я от нее публично отрекаюсь.

Ты уволен, демон.

— Эти коньки тебе велики, мой принц. Ты покалечишься.

— Оу, переживаешь за меня? Как трогательно. Погоди, дай-ка я пророню пару слезинок раз такой повод, — я делаю вид, что вытираю глаза.

— Переживаю? Не особо. Просто ненавижу отмывать кровь со своего льда.

— Не обольщайся. Я бы не стал истекать кровьюради тебя.

— Ради меня — нет, но ты бы истек кровьюна меня, я прав?

Говорит он хриплым тоном, делая шаг вперед. На коньках мы примерно одного роста, и я даже могу смотреть на него сверху вниз.

Я стою на своем, отказываясь сдвинуться с места — потому что да пошло оно все к черту, — но мои пальцы крепче сжимают горлышко бутылки.

— Говоришь прямо как псих. Мне подать судебный запрет на твое приближение ко мне?

— Это я должен сделать, учитывая, что ты сам явился на мой каток посреди ночи и ведешь себя как какой-то жалкий неудачник, не умеющий проигрывать, — он протягивает руку к моему лицу.

Я отбиваю ее бутылкой, разбрызгивая капли алкоголя по льду.

— Не трогай меня.

— Почему? — он медленно склоняет голову, будто я головоломка, которую он намерен разгадать. — Боишься?

— Ага, подцепить заразную херню какую-нибудь в этой дыре. К твоему сведению, находиться здесь вредно для здоровья, так что если хочешь халявы, придется стать моим слугой на неделю.

— Боже, это еще один твой кинк? Ну-ка, расскажи.

У этого ублюдка точно не все дома. Я пытаюсь вспомнить, всегда ли он был такой грандиозной занозой в заднице.

Но я, честно сказать, встречался с ним только на льду.

Я почти уверен, что в основном он вел себя как… ну, мелкий сукин сын, который без труда перетягивал на себя внимание СМИ, но при этом больше походил на Кейна. Тихий и скучный.

Теперь же он просто… другой.

Не могу точно объяснить, в чем дело, но что-то изменилось в его манере речи. Он ведет себя почти так же вызывающе, как и я.

— О чем задумался? Поговори со мной, — он снова протягивает руку, и на этот раз я впечатываю свободную ладонь в его кадык, мгновенно перекрывая ему воздух и не давая до меня дотронуться.

— Какая часть фразы «не трогай меня» тебе непонятна, ублюдок?

Он поднимает обе руки вверх.

— Никакого злого умысла. Только сплошь невинность.

— В прикосновениях нет ни черта невинного!

Мой голос срывается на крик, я тяжело дышу, сжимая горло с такой силой, что чувствую, как натягиваются и пульсируют сухожилия на его шее.

— Хочешь меня убить? — выдавливает он из себя, его лицо краснеет. — Давай, малыш. Уверен, в твоем исполнении это будет выглядеть феноменально.

М-малыш.

Этот мудак только что назвал менямалышом?

Я, блять, убью его…

— Обожаю выражение твоего лица, Армстронг, — его мышцы напрягаются, слова едва вырываются из горла, но он все еще, блять, продолжает трепаться.

— Научись уже затыкать свой гребаный рот!

— О нет. Теряешь самообладание? Не нравится быть загнанным в угол?

— Мечтай, — я отталкиваю его. — Меня невозможно загнать в угол.

— Все с этим сталкиваются… рано или поздно, — он проводит пальцами по красным следам, которые я оставил на его шее. От этого в моей груди что-то екает. — Просто у некоторых это получается красиво.

Мои губы растягиваются в жестокой ухмылке.

— Думаешь, я красивый?

— Думаю, ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос. В этом-то и проблема.

— Тогда перестань смотреть.

— Не думаю, что смогу, — он скользит по мне взглядом от лица к груди, затем к конькам и обратно вверх. Чем дольше он смотрит, тем ярче разгорается жжение в моем желудке, сжимая и скручивая его, будто меня вот-вот стошнит.

Его глаза останавливаются на моих — спокойные, но с чем-то затаившимся прямо под поверхностью.

— Мне уж слишком сильно нравится этот вид.

— Тогда пусть разонравится.

— Так вообще кто-то говорит?

— Теперь говорят.

— Как скажешь, — он снова протягивает