Искушающий яд - Рина Кент

И оно того стоило, потому что сегодня вечером я наконец-то залез кнему под кожу.

Разряд тока пронизывает меня при воспоминании о презрении, которое исходило от него волнами, когда он впечатал меня в борт.

Удар был настолько жестоким, что борт треснул, и он свалился на меня сверху с дикими глазами и оскалом, тяжело дыша, словно раненый зверь.

Загнанный в угол.

Даже несмотря на то, что это он вжимал меня в лед.

Тогда я протянул к нему руку. Без понятия зачем.

Вот и сейчас думаю об этом и все равно не пойму, что хотел сделать. Снять с него шлем? Коснуться его лица?

Или это было что-то куда более темное, как три года назад?

Теперь уже не узнаешь, потому что Кейн стащил его с меня, а Джуд полез со мной драться.

Сплошной геморрой, честно говоря.

Я втащил ему сильнее, чем обычно в таких стычках, потому что он прервал кое-что важное.

То, чтомогло оказаться важным.

Я покачиваюсь, когда парни наконец отпускают меня на землю, но это связано не столько с приземлением, сколько с головокружительной потребностью вдребезги разбить маску Армстронга.

Сегодня вечером я пустил по ней первую трещину, но могу сделать ее больше, шире и настолько невероятно глубокой, что он сломается безвозвратно.

Мои сокомандники отрываются по полной, не буду им мешать. Они это заслужили.

Все в клубе танцуют, общаются, трутся друг о друга в танце, пьют, пьют и еще раз пьют.

Я ненадолго присоединяюсь к ним, позволяя волне унести меня, запрокидываю голову и растворяюсь в громких басах музыки.

Но никакое изобилие ощущений не способно распутать узлы напряжения, сковывающие мои плечи.

Или развеять онемение, затаившееся в груди.

Меня вообще трудно чем-то зацепить. В теории я понимаю, что секс, алкоголь, тусовки и все то, чем увлекаются люди моего возраста, должны приносить веселье.

Но нет.

Помимо хоккея и моего мотоцикла, я ни в чем не нахожу удовольствия.

Однако, усердно делаю вид, что это не так.

Я подхожу к барной стойке и заказываю выпивку, приглядывая за парнями на случай, если кто-то из них переберет.

Завтра у нас легкая тренировка, и хотя мы выиграли сегодняшний матч, это только начало, а не конец чемпионата.

Я намерен выиграть его в этом году, что даст мне дорогу в НХЛ и, что еще важнее, солидный чек.

У О'Коннора и особенно у Ричардсона тоже есть шанс попасть в профессионалы, если они сосредоточатся на игре и перестанут отвлекаться на сопливые чувства и мимолетные интрижки.

— Капитан! — Ричардсон плюхается на барный стул рядом со мной, от него несет виски, и протягивает мне свой телефон. — Ты это видел?

Это статья из крупного спортивного онлайн-журнала. Заголовок гласит: «Волки» громят «Гадюк» в сенсационном матче.

— Они использовали слово «громят». Разве это не офигенно? Их фанаты просто слезами захлебываются в комментариях.

— Так им и надо, — я забираю телефон из его руки и пересылаю статью себе.

— Отличная идея. Скину ее в общий чат, — он быстро печатает, не глядя на меня. — У меня есть еще статьи, так что их тоже отправлю. Пресса просто слюни пускает по твоей игре, Капитан!

— Ты тоже отлично сыграл, Ричардсон.

Он расплывается в своей мальчишеской ухмылке, глядя на меня, а затем снова утыкается в телефон, строча сообщения.

Я достаю свой мобильник, открываю статью и приближаю главное фото.

Мой шлем прижат к шлему Армстронга, а рука сжимает его воротник.

На снимке этого особо не видно, но я ухмылялся, пока он свирепо пялился на меня, угрожая убить, порубить на мелкие кусочки и оставить мой череп себе на память.

Армстронг, похоже, весьма изощрен в своих мрачных фантазиях, и, да, возможно, это не совсем здорово или безопасно, но мне хочется посмотреть, что еще он сможет выдать.

Еще хотя бы разок.

И все.

Не очень разумно. Знаю.

Но есть что-то в этом Престоне Армстронге…

Я приближаю его лицо, и мощный разряд пронзает меня, воспламеняя каждый нерв.

А вот это уже интересно.

Было бы смешно, если бы я сам не находил это больное внимание, которое уделяю Армстронгу, слегка пугающим.

Он этого еще не знает, но сегодня вечером он дал мне именно ту лазейку, которая была мне нужна, чтобы заполучить его ровно там, где я хочу.

Убедившись, что все члены моей команды разъехались по домам — в одиночку или с подцепленной на ночь подстилкой, — я покидаю клуб.

Но не еду домой.

Не могу.

Уже час ночи, а я слишком взвинчен, чтобы спать. Выпивка не помогла, как и роль бесплатного менеджера команды. Ничто не притупило мои чувства настолько, чтобы я смог уснуть.

А поскольку я не могу затеять драку со случайными прохожими — ну, вообще-то могу, но сегодня это будет лишним геморроем, — я еду на мотоцикле на ледовую арену.

Ночные одиночные катания и отработка бросков всегда приводили меня в чувство и возвращали в некое подобие реальности.

Час пятнадцать ночи, когда я толкаю двери арены. Воздух здесь холоднее, он пропитался застарелым потом и легким едким запахом дезинфицирующего средства.

Освещение наполовину отключено — горят лишь несколько гудящих люминесцентных ламп, оставленных каким-то ленивым уборщиком. Остальная часть здания тонет в полумраке. Эхо моих шагов в бетонном коридоре звучит слишком громко в этой тишине.

И это чувство одиночества… успокаивает.

Тренер иногда называет меня волком-одиночкой, не потому что я не командный игрок — я получил должность капитана отнюдь не за эгоизм, — а потому что, по его словам, я ярче всего раскрываюсь, когда действую один.

Это правда.

Я всегда со всем справлялся сам, когда мама боролась за нашу жизнь, беря больше смен, чем это физически возможно для человека, чтобы нам было что есть.

Не то чтобы отец никогда не давал нам денег. Давал. Но она отказывалась их тратить, притрагиваясь к ним лишь тогда, когда ситуация становилась совсем критической. Остальное она откладывала в трастовый фонд для меня, которым я тоже отказываюсь пользоваться, даже когда мне исполнится двадцать пять.

Отец называет это гордостью нищебродов. Но это не так. Мы с мамой всегда хотели от него лишь одного — чтобы он был отцом, которым он почти никогда не являлся. Нам не нужны его деньги.

Раздевалка пуста. Вдоль скамеек стоят сумки с потным снаряжением после недавней игры. Я бросаю ключи, провожу рукой по лицу и замираю, заметив,