Искушающий яд - Рина Кент

стоило дороже всего моего существования. Отличный вид на Грейстоун-Ридж с вершины холма, потому что, конечно же, отец любит смотреть на людей свысока, пока работает.

Сейчас он стоит за ним, осанка прямая, а галстук душит его в оттенке мудака — извините, зеленовато-синем. Тот же оттенок его глаз, который благо, меня обошел стороной — холодный, вероятно, потому что он запатентовал эмоциональное обморожение.

Его волосы стали больше пепельными, чем блондинистыми, уложенные таким же эмоционально неразвитым парикмахером. Он смотрит на меня, как на треснувшую ценную вазу — настолько дорогую, что проще купить новую, чем пытаться починить старую.

Он обходит стол и опирается на него, скрестив лодыжки и сложив руки на груди. Я делаю то же самое, прислонившись к стене. Ну, знаете, зеркально повторяя его позу, как в каком-то странном брачном ритуале превосходства Армстронгов.

— Престон.

Мое имя повисает в воздухе, идеально дополненное запахом сигарного дыма и травмы поколений.

Я смеюсь, потому что что еще делать, когда отец смотрит на тебя так, словно решает, посадить тебя под домашний арест или отречься?

— Привет, пап. Отличный разговор. Рад был послушать краткий обзор игры.

Он не улыбается. Никогда этого не делал. За нас обоих скорее я отрабатываю все улыбки. И принимаю эту работу с честью, спасибо большое.

Зато отец хмурится. Оченьчасто, кстати. Особенно в моем присутствии. В голове у отца я аккуратно втиснут в категорию для хмурых взглядов.

— Я уже говорил, что мне нравится декор этого кабинета? — я присвистываю. — Травма-шик.

— Что случилось сегодня на игре, Престон?

— Все как обычно. Развлекал толпу.

— Ты превратил игру в драку. Это на тебя не похоже.

— Это называется хоккей, а не синхронное катание.

— Ты никогда не теряешь контроль на льду. Никогда.

— Может, в этом и проблема.

Он выдыхает, хмурясь еще сильнее. Я почти побил свой рекорд по количеству времени, как долго смогу заставлять отца хмуриться. Почти.

— Не начинай разговаривать со мной таким тоном.

— О, тон тут не при чем, пап. Это моя индивидуальность. Ну, та, с которой я родился.

Еще один хмурый взгляд — тяжелее. Да, дерьмо, бывает, случается, а, если конкретнее, именно я.

— Все из-за того, что ты перестал принимать таблетки?

— Я продолжаю пить эту хрень, пап.

— Но не в той дозировке, что в последний раз одобрил Джулиан.

Абсолютно верно, поэтому у меня перерывчик небольшой, так сказать. Джулиан — старший брат Джуда и дьявол, ответственный за то, чтобы собирать меня по кускам с помощью синтетических наркотиков.

Из-запроблем.

В частности, я начинаю творить полную херню — больше, чем обычно, — когда не затыкаю своих демонов зельями Джулиана.

Я драматично вздыхаю.

— Вы двое сплетничаете больше, чем женушки в загородном клубе.

— Это не шутка, Престон.

— Очевидно. Потому что шутки должны быть смешными. Кстати о юморе, твоя жена наорала на Майли. Разве это несмешно? Вообще-то, нет. Ей стоит следить за языком, пап. Если я еще раз увижу, что она так разговаривает с Майли…

— И что тогда?

— Давай подождем и узнаешь, — я приподнимаю плечо.

— Узнаю? Или снова найду тебя истекающим кровью в какой-нибудь дыре?

— Эй, это было всего раз, и Хейз нашел меня типа спящим, так что это не считается…

— Хватит. Я видел это уже бесчисленное количество раз. Все начинается с мелких инцидентов, а затем ты скатываешься по наклонной и рушишь все вокруг себя.

— Не парься. От тебя и так мало что осталось, так что ты вне зоны бедствия.

— Я серьезно, Престон. Выпей таблетки.

— Хм-м. Может быть, но только если ты скажешь «пожалуйста».

— Пожалуйста.

Еб твою мать. Моя привычная ухмылка сползает с лица. Он даже не думал.

Я растягиваю свои губы в привычной манере мудака-провокатора.

— Вау. Прозвучало почти по-человечески.

— Раз закончил паясничать, может, пойдешь и выпьешь уже таблетки?

— Неважно, — я выпрямляюсь, готовый пулей выскочить отсюда, потому что не знаю, что чувствовать рядом с отцом, а он не знает, как со мной справляться.

Пропасть между нами возникла давным-давно, когда он развелся с моей мамой, а я этого так ему и не простил.

Да, мелочно до безумия.

— Это из-за слов Осборна?

Я замираю, положив руку на дверную ручку, а затем оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Осборн? Это еще кто?

— Маркус Осборн. Ты резко изменился после того, как он что-то тебе сказал.

— Он-то? Умоляю тебя. Я даже не помню его лица, не говоря уже о его каких-то там словах. Он — никто. Кстати, об этом, тебя устраивает, что Осборны притащили к нам чужака? Отец Кейна против, так что, может, у тебя есть какая-нибудь информация, которой ты соизволишь со мной поделиться?

— Это не наше дело, приведут они Маркуса или нет.

— А должно быть нашим. Он вырос среди крыс и нищих. Ему здесьне место.

Я откашливаюсь, потому что отец наблюдает за мной тем самым взглядом, который приберегает для моментов, когда собирается меня раскусить.

— В общем, au revoir, Papa3. Приятный был разговорчик. Я прям насладился отцовской любовью, волнами ее чувствую. Так трогательно, что я прямо сейчас расплакаться готов.

Я ухожу прежде, чем он успеет задержать меня своими вопросами или продолжит анализировать тем взглядом, которым, кажется, успешно читает меня сегодня вечером.

Когда наконец выхожу на улицу, я выдыхаю, и воздух сворачивается в облако холодного пара.

Ленин ждет у машины, которая привезла меня сюда, но Нелли внутри нет.

Прилив ужаса ударяет меня глубоко в горло.

— Блять, да ладно тебе.

Мы же уже поговорили. Зачем отцу снова посылать Ленина? Из-за того, что я заставил его сказать «пожалуйста», да?

Ладно, хорошо, возможно, я перегнул палку. Не в первый раз уже такое случается.

Мой мозг вечно придумывает какую-то херню, чтобы проверить отца на прочность.

— Окей, мы можем все обсудить, — я пытаюсь говорить в своей обычной саркастичной манере, но мои руки дрожат. — Где Хейз? Давай поболтаем с ним за попкорном и твоим любимым кровавым фильмом.

Ленин не двигается.

И этого мудака Хейза, который обычно помогает мне сбежать из дома незамеченным, нигде не видно.

Я поднимаю большой палец, проводя им по нижней губе и прикусывая уголок.

Затем опускаю руку, и мои плечи никнут.

— Я не хотел проигрывать, — шепчу я, не то чтобы конкретно Ленину, а просто в никуда. — Я не хотел разочаровывать его.

— Но сделал это, — говорит Ленин, и его голос звучит как более грубая версия отцовского. — У тебя была одна задача — достойно представлять семью, но сегодня ты опозорился, не так ли, Престон?

— Мне ты больше нравился немым, — ворчу я, а