Искушающий яд - Рина Кент

Осборне.

Он сделал меня своей мишенью. В защите или в нападении — он словно проклятая тень, от которой я не могу избавиться.

Когда они идут в атаку, он говорит:

— Уверен, что не хочешь поскакать на моем члене?

И я срываюсь. В моей голове нет никаких мыслей, когда я впечатываю его в борт, который разлетается на куски.

Он смеется, пока меня отправляют на скамейку на пять минут.

Впервые в моей хоккейной карьере.

Да, иногда я и получал две минуты штрафа, но никогда пять.

И все эти пять гребаных минут я вынужден наблюдать за этим мудаком.

Кое-что привлекает мое внимание. Осборн двигается так, словно катается на коньках с самого рождения. Каждое скольжение выверено, сдержано, словно он понял, как не тратить силы впустую — ни дыхание, ни энергию, ни внимание.

А я трачу на него все вышеперечисленное.

Потому что я говорил серьезно. Я убью этого ублюдка.

Сначала буду пытать его, превращу его жизнь в ад, потом сдеру с него кожу живьем и выпью кровь как настоящий вампир.

И никто не должен обэтом знать.

Никто.

Оставшуюся часть игры я практически бесполезен. Когда прорезается звук сирены, возвещающий о победе «Волков», я бью клюшкой по борту, а Джуд обнимает меня за плечи.

— Ты в порядке?

Ненавижу этот тон. Беспокойство, — как он смотрит на меня, словно я сделан из стекла.

Или рухну в любую секунду.

— Лучше не бывает, — ворчу я.

— Не ври мне.

— Не беси меня, — я толкаю его локтем в бок, игнорируя его нахмуренные брови и херову тучу вопросов, которые он задаст мне, как только мы отсюда выберемся.

Когда Джуд проскальзывает впереди меня в тусклый туннель, я бросаю на него взгляд через плечо.

Товарищи по команде хлопают Осборна по спине, обнимают и превозносят до небес. Относятся к нему, как к гребаному Богу. И да, конечно, в этом есть смысл. Он посадил меня на скамейку штрафников, и это принесло «Волкам» победу. Все настолько просто — выведи из строя левого нападающего «Гадюк», то есть Мое Высочество, и все полетит к чертям.

В разгар этой праздничной вакханалии Осборн ловит мой взгляд, и на его лице снова появляется эта ухмылка — легкая, интимная, словно мы знаем шутку, которую больше никто не понимает.

«Мое предложение все еще в силе», — читаю я по его губам.

Что-то в моей груди сжимается. Не совсем боль. Скорее, медленное жжение перед тем, как осознаешь, что истекаешь кровью.

Какое предложение?

Гейский… секс?

Могу поклясться, что он не гей. Верно же?

Я видел, ну, илислышал, что он спит только с девушками. Известно, что он меняет их быстрее, чем его отец — любовниц.

Не говоря уже о том случае, когда он увел мою девчонку для секса.

Да, я все еще из-за этого бешусь.

Он определенно сделал эти безвкусные замечания только для того, чтобы спровоцировать меня.

Но откуда он знал, что это сработает? Как он мог догадаться, что именно эти чертовы слова заберутся мне под кожу так глубоко, что мне понадобится настоящее очищение, чтобы избавиться от них?

Потому что он, кажется, знает больше, чем должен.

Но как?

Какого хера…

Я снимаю шлем, сузив глаза и глядя на него, пока мои товарищи по команде проскальзывают мимо.

И хотя каждый из «Волков» соперничает за внимание этой крысы, взгляд Осборна останавливается на мне, и на его губах расцветает легкая улыбка, словно предназначенная только для меня.

Это не ухмылка, а скорее пристальная оценка и… что?

Обещание? Угроза?

Этот ходячий труп мне сейчасугрожает?

Мои собственные губы растягиваются в широкой ухмылке, когда я показываю ему жест «я слежу за тобой».

О, ты попал, Мистер Никто.

Скоро тебя зажарят и подадут моим собакам.

Когда Лэнс умер, Кейн сказал, что Осборна могут принять в семью. Пусть он и незаконнорожденный, но он их единственный наследник мужского пола. Судя по словам Кейна, старейшины Осборнов определенно хотят, чтобы это произошло.

А наши отцы — нет, по крайней мере, отец Кейна, потому что он велел ему избавиться от этого паразита.

Я сам позабочусь об этой занозе.

Считайте это самоотверженной гуманитарной помощью по избавлению мира от паразитов.

На данном этапе я, по сути, святой.

Глава 3

Престон

Я соврал. Я даже близко не святой, потому что что это, блять, такое?

Пытка. Вот что.

Слушайте, я бы предпочел зализывать раны, играя в приставку с Джудом и смотря «Тома и Джерри» — эй, не осуждайте, они забавные.

А еще лучше — донимать Джуда и Кейна, как тот еще чертов паразит, которым я и являюсь, но мой отец сказал: «Не сегодня, сучка».

Ну, не дословно, поскольку он робот и говорит только монотонными фразами, но намерение было именно таким, потому что я вижу его машину с шофером, ожидающую меня на парковке арены.

— Блять, — говорю я, делая самый плавный разворот, известный человечеству, но затем меня блокирует буквальный гигант, который качает головой.

Ленин. Мускулы дорогого папочки, так сказать.

— И снова блять, — шепчу я.

Ленин никак не реагирует и выглядит так, словно вылез с налоговой проверки. Высокий, деревянный, перманентно невозмутимый — человеческий эквивалент синяка, о котором вы забыли. Он мало говорит, просто стоит с этим взглядом «время для наказания», как будто я его постоянное разочарование. Честно говоря, если бы на людей была гарантия возврата, я бы сдал его в утиль.

Со вздохом я тащусь на заднее сиденье машины и приветствую водителя:

— Йоу, Нелли.

Она кивает мне через зеркало заднего вида, но не убирает руки с руля, ее белые перчатки такие же свежие, как ночной воздух.

— Не повезло тебе сегодня.

— Лучше молчи. Сегодняшнюю игру мы обсуждать не будем, — я пялюсь на Ленина. — Если только я могу выйти сейчас из машины?

Он не отвечает.

Если бы у призрака, тюремного надзирателя и зануды родился ребенок, это был бы Ленин.

Моя персональная проблема.

— Твой отец хочет тебя видеть, — с виноватым видом говорит Нелли, плавно выезжая с парковки.

— Можешь высадить меня у Джуда? Спасибо. Я куплю тебе мороженое. Или, может, новейшие наркотики на рынке. Знаком с одним парнем, который в этом шарит.

Ленина и Нелли это не забавляет, хотя Нелли мне улыбается, потому что она классная. А вот что не классно, так это то, что, как и Ленина, ее нельзя подкупить, и, к сожалению, мои бодрые предложения она пропускает мимо ушей. Ну, и что же