Искушающий яд - Рина Кент

Я сосредоточился на другом его товарище по команде, забравшись к нему в голову так глубоко, что столько раз отправлял его на скамейку штрафников, что в итоге его удалили с площадки.

И мы победили. Конечно же. И все благодаря моей гениальности.

Однако после той игры он увел мою девушку. Ладно, она не была моей девушкой, поскольку я не завожу отношений, но она была девчонкой, которую я тогда трахал, и ему не следовало позволять ей виснуть на нем в ее дурацких сторис.

Не то чтобы мы встречались или что-то в этом роде, и я вообще забыл имя этой цыпочки, но меня поразила саманаглость.

Сегодня вечером, однако, Осборн… хм. Как бы это выразиться не так мягко? В нем слишком много высокомерия. Оно повсюду. От того, как он держится, до того, как говорит и выглядит.

Его шлем сдвинут назад ровно настолько, чтобы были видны резкие черты лица, рот, который, кажется, постоянно кривится в усмешке, и темно-серые глаза, которые не моргают, как у нормальных людей. Они просто наблюдают. Оценивают. Словно он собирает данные о том, как лучше всего вывести меня из себя.

Меня так бесит, что он помешал мне разрушить хрупкое эго его товарища по команде. Никто и никогда не встает между мной и хаосом. И уж тем более какая-то крыса из Стантонвилля, которая вылезла из канавы и решила отрастить скулы настолько острые, чтобы совершать ими преступления.

Единственное, что нарушает все эти резкие линии, — это шрам, рассекающий край его густой брови.

Он выше, чем я помню, сложен так, будто может переломать чьи-то кости и при этом не страдает бессонницей. Выше меня, — ублюдок, — а во мне сто девяносто сантиметров. А в нем сколько? Сто девяносто три? Сто девяносто пять? Кому, блять, сдался такой рост? Великанам?

Он проводит рукой по своим растрепанным черным волосам, затем надвигает шлем на лицо, его губы растягиваются в той же долгой, насмешливой улыбке.

— Привет, принц фей.

Я издаю звук, похожий на цоканье. Я понятия не имею, блять, почему он меня так называет. То есть, да, конечно, я принц, большое спасибо. Так и в газетах пишут. Армстронг — принц лиги такой-то, Армстронг — принц лиги сякой-то.

Но этот дегенерат произносит это так, словно издевается надо мной своим раздражающим глубоким голосом.

— Мы снова встретились, — его голос заглушает шум, неизбежно привлекая к себе внимание.

Но, знаете что? В эту игру могут играть двое.

— Как тебя там? Имя вертится на языке, но никак вспомнить не могу. Хм.

— Забывчивость в твоем возрасте — серьезная проблема, Армстронг. Дать тебе контактик врача?

Вот же ублюдок.

Мне он правда не нравится, как и то, что он всегда машет мне, ухмыляется и кивает, словно мы закадычные друзья.

— Точно, Осборн! — я натягиваю улыбку на лицо, а затем начинаю кружить вокруг него — так я сбиваю их с толку. — Уже разобрался в своих проблемах с мамочкой? Потому что сегодня вечером я снова в них полезу.

— А как насчет твоих собственных проблем, Армстронг? Готов подержаться за ручки и обсудить их? Потому что я тоже много куда могу залезть.

Я спотыкаюсь, и его рука сжимает мой воротник, заставляя остановиться, когда он рывком притягивает меня к себе. Движение такое внезапное и сильное, что у меня перехватывает дыхание.

Потому что, что это, блять, такое?

Мое лицо практически прижато к его шлему, между нами всего один вдох, и, мать вашу за ногу, — это что, голубые крапинки в его глазах? Как осколки неба, застрявшие в грозовых тучах. Они мерцают, почти живые, потухшие.

Да, точно.

Меня всегда бесило лицо Осборна, — видимо, потому что я не могу прочесть его глаза. В них ничего нет. Пусто.

Как человек, который чертовски хорошо умеет читать других, оценивать их реакции, получая фигуральный — а иногда и буквальный — стояк от ярости и гнева в их глазах, в данный момент я не могу найтиничего полезного.

Только море серого цвета, удушающее синеву, без единой искры.

Никакой жизни.

Никакой истории.

И это выбивает из колеи.

— Оставь моих игроков в покое, Армстронг. Это мое первое и последнее предупреждение.

Я склоняю голову, на моих губах появляется легкая удовлетворенная улыбка, и шепчу:

— Или что?

Он замолкает, глядя на меня, и на долю секунды что-то меняется — проскальзывает, — прежде чем он тихо произносит:

— Или ты пожалеешь об этом.

— Угрожаешь мне хорошим времяпрепровождением, крыса?

— Осторожнее, принц, — его голос звучит грубо, с хрипотцой, которая может содрать с вас кожу живьем. — Не хочешь же ты испортить свой маникюр.

— Ой, спасибо за заботу, но не переживай. Коготки у меня острые, чтобы перерезать чужие глотки.

Он смеется, звук получается низким и гортанным, но в нем сквозит снисходительность, а не что-то отдаленно напоминающее веселье.

— И ты придешь замоей глоткой?

Мне не нравится его тон. В нем есть что-то темное и странное, что я не могу точно разобрать.

— Если встанешь у меня на пути, то, может быть, — я пожимаю плечом, незаметно высвобождаясь из его хватки.

Потому что, ну его, находиться рядом с ним слишком тяжело.

Не в смысле «меня сейчас изобьют, и мне будет больно» или «продолжу тратить на него свое время, и меня уложат на лопатки», а что-то более дискомфортное.

Потому что я не люблю, когда другие трогают меня ни с того ни с сего, да и трогают вообще, если честно. Вот почему я всегда связываю девушек во время секса. Если им это не нравится, нам не по пути. Безопасной дороги до дома, красотка.

Но вот в чем дело, которое немного — или взначительной степени, смотря как на это посмотреть, — настораживает. Кажется, только что я на мгновение забыл об этом крошечном, досадном неудобстве.

Чтоб меня.

— И что же нам делать? — он притворяется обеспокоенным, его голос действует мне на нервы. А может, все дело в его манере речи: беспечной, равнодушной и совершенно чертовски раздражающей.

Я единственный, кому позволено так разговаривать.

— У меня в планах как раз преподать тебе урок, — говорит он, объехав меня кругом, прежде чем снова остановиться передо мной так близко, что мне приходится смотреть на него снизу вверх.

Окей, вообще-то, это табу — почти так же, как проснуться и обнаружить, что ты в незнакомом месте.

Это так раздражает, что мне хочется разбить его голову об лед и смотреть, как кровь окрашивает его в