Фейридейл - Вероника Ланцет

– Не твое дело. И мне надоело прятаться от мира.

Ее губы кривятся от отвращения, и она фыркает:

– Этот мир сожрет тебя и выплюнет, не оставив живого места, Села. Я оказала тебе услугу, скрывая все это время. Дала тебе лучшее, что можно только купить за деньги. И вот как ты мне отплатила? Спариваясь с… этим чудовищем?

– Он не чудовище, – говорю ей.

Вопреки той недостоверной литературе, которую мать подсовывала мне всю жизнь, Амон рассказал: существ, не похожих на людей, на самом деле не приветствуют в обществе. Всех тех, кто не вписывается в определенные рамки. Есть способности? Прекрасно. Но если ты не выглядишь определенным образом, значит, ты – никто.

– Кем бы он ни был. Отзови его – или пожалеешь об этом. Вы оба.

Я с отвращением смотрю на нее, не в силах поверить, что это моя мать.

– Как ты могла так со мной поступить? Я же твоя дочь. Родная кровь. Неужели я ничего для тебя не значу? Разве мое счастье не имеет значения?

– Нет, когда есть высшая цель, – отвечает она, снова хватая меня за руку.

Однако на этот раз ее прикосновение причиняет резкую боль.

Опустив взгляд, я замечаю, что ее кожа светится, а губы шевелятся, словно она что-то тихо напевает.

– Что ты делаешь? Прекрати! – Я пытаюсь оттолкнуть ее, призывая всю свою энергию, но почему-то не могу этого сделать.

– Села-а-а-а! – Крик Амона разносится по поляне, усеянной десятками, если не сотнями трупов. Он почувствовал мою тревогу, мою молчаливую борьбу, и когда появляется перед нами, моя мать широко улыбается.

И тогда я понимаю, что она что-то задумала. Она…

Не успевает эта мысль возникнуть у меня в голове, как ее вторая рука прижимается к моей груди. Но на этом все не кончается. Нет, она проникает прямо сквозь кожу, и я чувствую, как ее пальцы сжимаются вокруг моего сердца.

Я ошеломленно смотрю на нее, не веря своим глазам.

– Сдавайся, генерал, и она будет жить, – самодовольно заявляет мать.

Я вижу Амона лишь краем глаза. Его новый облик поражает своей жестокостью. Но почуяв угрозу, он возвращает прежнюю внешность; хвост с когтями исчезают прямо на глазах, уступая место слабой плоти.

Я в ужасе качаю головой, боясь, что они причинят боль ему.

– Я смогу исцелиться. Не делай этого, Амон! – кричу я, обхватывая пальцами запястье матери и с силой дергая его.

– Сможешь ли? – Она приподнимает бровь. – Думаешь, у тебя нет слабостей? – Она высокомерно улыбается.

– Я смогу, Амон. Знаю, что смогу, – уверяю его.

Но он меня не слушает.

Просто смотрит на ее руку, погруженную в мою грудь и сжимающую сердце.

– Если я надавлю слишком сильно, ее сердце разорвется. Даже если ты думаешь, что она сможет исцелиться, готов ли ты рискнуть?

– Амон, нет.

– Села. – Он прерывисто вздыхает, и его темный облик полностью исчезает, являя того Амона, которого я знаю. На его лице отражается дикий, почти безумный страх. Он судорожно переводит взгляд с руки моей матери на мою грудь, словно не знает, что делать дальше. – Я не готов рисковать, – качает он головой.

Несколько солдат медленно приближаются к нему сзади, ожидая команды матери.

– Нет, Амон, пожалуйста, не надо, – шепчу я, понимая, что она собирается сделать.

Это ведь и было ее целью с самого начала, не так ли?

Она угрожала мне не для того, чтобы напугать. А чтобы схватить Амона.

Вот только… как она узнала? Как догадалась, что мужчина с вечеринки – это он?

– Я не готов рисковать тобой, Села, – повторяет Амон. – Не могу допустить, чтобы она оказалась права.

– Сдавайся, д'Артан, и я отпущу ее.

Его глаза вспыхивают красным, и он издает звериный рык.

Моя мать вздрагивает, и я вдруг понимаю, что она боится его, несмотря на уверенный вид.

– Отпусти ее, – рычит он, и его глаза снова становятся черными.

– На колени, – приказывает она ему.

Амон бросает на меня взгляд, полный тоски, и одними губами просит прощения.

Солдаты выходят вперед, а в руках, облаченных в перчатки, держат родиевые цепи.

Они собираются…

Я задыхаюсь от внезапного приступа паники. Настоящий, леденящий ужас сдавливает мне горло, не давая сделать вдох, когда я понимаю, что он задумал.

Я вижу в его глазах любовь, но и готовность пожертвовать собой – тоже.

Его колени медленно подгибаются, и он падает на землю, не теряя при этом гордого вида.

Высоко подняв голову и выпрямив спину, он смотрит моей матери прямо в глаза и говорит:

– Может, сейчас тебе и удалось поймать меня. Но в следующий раз ты падешь от моего меча. Или, – ухмыляется он, – присоединишься к своим солдатам на земле.

– Заткните ему рот, – приказывает мать.

Я беспомощно наблюдаю за тем, как солдаты заковывают его в родиевые цепи и вставляют кляп ему в рот. Цепи оказываются зачарованными: как только они касаются его кожи, начинают затягиваться до тех пор, пока полностью не ограничивают движение.

Жди меня, Села. Ничто не помешает мне прийти за тобой. Точно так же, как ничто не спасет их от моего гнева.

Когда Амона заковывают, мать вытаскивает руку из моей груди.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Но когда пытаюсь приблизиться к Амону, мать вонзает в меня иглу и что-то вводит.

– Амон, – шепчу я и, пошатываясь, иду вперед.

Но так и не дотягиваюсь до него.

Я просто… падаю.

Глава двадцать восьмая

Конечности почти не слушаются меня, пока я ползу по земле, чувствуя сухость во рту. Разлепив наконец веки, обнаруживаю, что нахожусь в совершенно незнакомом месте.

События прошлого постепенно восстанавливаются в памяти, и я в ужасе распахиваю глаза, вспомнив, в каком виде в последний раз видела Амона – стоящим на коленях, жертвующим собой ради меня.

При мысли о том, что мой Амон в опасности, меня охватывает ужас, но вместе с тем возрастает решимость.

Он сдался ради меня. Не стал рисковать на тот призрачный случай, если мать говорила правду и мое сердце действительно самое уязвимое место.

Он пожертвовал всем ради меня. Обрек на гибель не только самого себе, но и всех тех, кто был верен ему, похоронил любую надежду на правосудие.

Мы обсуждали разные варианты, и Амон был уверен, что даже если его схватят, то убьют не сразу. Сначала из него выбьют признание под пытками, а затем публично казнят. Все это хорошо продуманный план, чтобы подорвать веру всех, кто еще оставался ему предан.

Амон явно поскромничал, когда говорил,