Рождество для поцелуев - Пайпер Рейн

вступать в разговоры, так что я утыкаюсь в телефон, словно я кто-то важный, кто не может провести и минуты в лифте без того, чтобы кто-то не потребовал моего внимания.

Тонкие волоски на затылке встают дыбом, и у меня возникает отчетливое ощущение, что кто-то пристально на меня смотрит. Лифт издает звонок, давая мне повод поднять глаза, и, черт возьми, я не могу поверить, кто смотрит на меня в ответ. Не может быть, чтобы это была она.

И все же я знаю, что это она.

Длинные темные волосы, карие глаза, которые притянули меня много лет назад в пабе, где мы впервые встретились. Я вспоминал о ней бесчисленное количество раз за эти годы. Сейчас она великолепна, тогда как тогда я бы описал ее как милую и очаровательную.

Бринн настороженно поднимает руку, словно думает, что я ее забыл. Никогда.

Двери закрываются, и лифт поднимается, а вместе с ним и мой желудок.

Столько лет прошло, и вот она стоит передо мной.

Я не из тех, кто теряет дар речи. Черт, я профессор, или, по крайней мере, был профессором маркетинга.

— Здравствуй, Бринн. — я убираю телефон в карман и делаю шаг ближе.

Значит, она все еще ненавидит меня. Понял.

— Здравствуйте, мистер... Пирс.

Я усмехаюсь, потому что в этом и была наша проблема, не так ли? Кем именно я был для нее? Не тем, кем хотел бы быть, это уж точно, но на моем будущем многое стояло на кону, когда мы впервые встретились.

— Как ты поживаешь? — спрашиваю я.

И это лучшее, что я могу придумать? Звучу как полный придурок.

Я действительно ненавижу того осуждающего засранца, что живет у меня в голове.

— Хорошо.

Бринн смотрит перед собой, где стоит миниатюрная женщина, которая уставилась на нас обоих, наблюдая за нашим взаимодействием. Ее улыбка широка и приветлива, будто мы шоу, а она выиграла билеты в первый ряд.

— А ты? — спрашивает Бринн, отводя взгляд от женщины.

— Хорошо.

Итак, мы оба в порядке. Это хорошо.

— Что ты… — начинает она одновременно с моим вопросом: — Ты здесь живешь?

Идиот. С какой стати она была бы в отеле с багажом, если бы жила здесь?

— Здесь живет мой кузен, — отвечаю я первым, в надежде, что она забудет мой вопрос.

— Мило. Нет, я здесь... ну, я не живу здесь.

Значит, она уклоняется от ответа, зачем она здесь. Интересно. Я тоже не сказал всей правды, так что не могу винить ее.

— Пятнадцатый! — выкрикивает мужчина, когда лифт останавливается и двери начинают открываться.

Бринн улыбается. Такая же, какую она дарила мне перед профессором Йоргенсеном. Сейчас на ее лице не работает ни одна искренняя мышца.

— Было приятно повидаться. Хороших праздников. — она выкатывает свой чемодан.

Я почти не выхожу, потому что не хочу показаться сталкером. Но моя комната на этом этаже, и абсурдно беспокоиться о том, что она подумает, когда мы, вероятно, не увидим друг друга еще лет шесть.

— Вообще-то, это и мой этаж. — я выхожу, двери закрываются за мной.

— О, ну… — она смотрит на указатели, в какую сторону идти к ее комнате. — Я в эту сторону.

— Я тоже, — говорю я, качая головой, и следую за ней.

— Это становится странным. — она останавливается так резко, что я чуть не спотыкаюсь о ее чемодан, но удерживаюсь. — В каком вы номере?

— Пятнадцать-тридцать один.

Она достает конверт с ключ-картой, и ее челюсть отвисает, когда она показывает его мне.

— Пятнадцать-тридцать три.

Что означает, что мы делим стену. Как замечательно. Мне предстоит провести ночь в мыслях о том, что она всего в нескольких футах от меня. Этот год продолжает преподносить сюрпризы снова и снова.

Я не знаю, что сказать перед расставанием, но тот засранец у меня в голове подает голос, прежде чем я успеваю его остановить.

— Не хочешь выпить?

Она молчит, и сожаление о заданном вопросе все глубже впивается в мою кожу, словно токсин, от которого у меня поднимается температура.

— Извини, я очень устала с перелета. Но я уверена, с твоим акцентом ты без труда найдешь себе компанию. — она поворачивается и яростно тащит свой чемодан по коридору.

Я следую за ней.

— Не все без ума от британского акцента.

Она останавливается у своей двери, а я у своей, затем наши взгляды встречаются.

— Давай не будем притворяться, что я была единственной американкой в твоей постели.

— Ты была не единственной, но ты была лучшей.

Она фыркает, и ее глаза, идеально подведенные темной подводкой, сужаются.

— А я-то думала, ты, возможно, изменился. Избавился от своей самоуверенности.

— Напротив, я делаю тебе комплимент, а не себе. — я достаю свою ключ-карту, а она поднимает свою, обе карты замирают прямо над считывателями.

— Что ж, тебе нужно было работать не над тем, что происходило в постели. Ты облажался в том, что было после.

Как мы умудрились перейти от шока к вежливости, а затем к оскорблениям?

— Я вижу, ты все еще незрелая, как девочка-подросток.

Она усмехается, словно я не могу ее задеть.

— Прости, что я не была одной из тех девчонок, что бегали за тобой по кампусу. У меня были цели повыше, чем быть твоей девушкой на среду.

Я качаю головой, раздражение нарастает, потому что она никогда не поймет, что то, что случилось между нами, не полностью зависело от меня.

— Черт возьми, я был твоим наставником. Что, по-твоему, я должен был делать?

Неужели мы действительно устроим эту жестокую перепалку в коридоре отеля?

— Относиться ко мне не как к какой-то девчонке, которая оказалась в твоей постели и которую можно просто отшвырнуть в сторону. Я была не меньше тебя шокирована, когда попала в ту аудиторию, — она шепчет с выкриком, словно мы снова в университете, где повсюду уши.

— Это был мой первый год, я пытался произвести хорошее впечатление. Тот факт, что я переспал со студенткой, не принес бы мне никаких плюсов у профессора. Существуют правила. — Гнев и разочарование, которые я чувствовал тогда, от того, что мои руки были связаны, что я не мог ничего поделать со своими чувствами к Бринн, всплывают на поверхность. Особенно потому, что я чувствовал то, чего не чувствовал ни с одной другой женщиной до нее.

— Речь шла о разговоре, Пирс. Я никогда не просила тебя тайно спать со мной. — она проводит ключ-картой, и мне хочется вырвать ее у нее из рук, не позволить ей войти в тот номер и снова исчезнуть из моей жизни. Она поворачивает ручку, и