Снега Ниссы - Изабелла Халиди

Итак, Дуна молилась. Она молилась всем своим юным, наивным сердцем и незапятнанной душой.

Она и не подозревала, что боги отсутствовали в тот день.



Ее дом превратился в пепелище. Наполовину сгнившая крыша обвалилась, тяжелые деревянные балки почернели и беспорядочно наваливались друг на друга. Окна без стекол, стекло в миллионе мелких осколков на выжженной земле внизу. Густой дым поднимался к небу над гниющей травой, окутывая Дуну своими ядовитыми испарениями.

Сильно кашляя и безнадежно пытаясь вдохнуть кислород в свои горящие легкие, она лихорадочно обыскивала останки в поисках единственного человека, чье лицо стерло бы все страхи, бушевавшие в ее охваченном паникой сознании.

Секунды превратились в мучительные минуты, минуты — в мучительные часы, и все же не было ни единого следа пожилой женщины. Могла ли она избежать карающего ада? Возможно, ее беспокойная бабушка устала ждать и, наконец, отправилась на поиски, пока она все еще была на охоте.

В груди Дуны расцвел хрупкий бутон надежды.

Боги, пожалуйста, пусть она будет жива.

Говорят, что надежда умирала последней. Что все остальное в жизни человека могло быть безвозвратно потеряно, но эта надежда всегда, даже тогда, в конечном итоге восторжествовала.

Дуна могла бы в это поверить, если бы не наткнулась на обгоревшие останки тела в их некогда цветущем огороде. Возможно, она даже придерживалась этой слабой веры, пока визуально осматривала то немногое, что осталось от упомянутого тела, в поисках каких-либо явных признаков личности человека, которые могли бы утешить ее разбитое сердце.

Она продолжала бы наивно надеяться, что, несмотря ни на что, ее бабушка все еще жива и наверняка искала Дуну, как Дуна искала ее. Если бы не маленькая серебряная подвеска в форме монеты, висевшая на изуродованной шее, она провела бы остаток своих дней в постоянной погоне за этой женщиной.

Но, увы, Судьба не следовала велениям сердца. Она не прислушивалась ни к разуму, ни к желаниям. Она прокладывала свой собственный путь, переплетая бесконечное количество переменных, каждая нить сопровождалась своим собственным неизмеримым количеством завершений.

Хрипя, как неизлечимо больная легкими пациентка, дыхательные пути которой были ограничены внезапным шоком от сделанного открытия, Дуна рухнула, как будто ее ударили о твердую землю. Закрыв глаза, она позволила осознать свою мрачную реальность.

Что это было за безумие? Как могла жизнь, которая дышала и процветала всего несколько часов назад, внезапно прекратить свое существование?

Это не должно быть возможно. И все же там, всего в нескольких футах от нее, неподвижно лежало безжизненное тело ее бабушки, свидетельства ужасного пожара были ясны как день.

Дуна открыла глаза, глядя в чистое голубое небо, на теплое и яркое солнце, которое словно насмехалось над ее страданиями.

Одинокая соленая слеза скатилась из ее правого глаза, вскоре за ней последовала еще одна из левого. Вскоре нарастающее давление стремительного натиска эмоций стало слишком сильным, захлестнув Дуну горем, агонией и яростью. Защитные барьеры, удерживавшие ее рассудок, сломались, все ее тело сотрясалось в сильных конвульсиях.

Она хотела умереть; хотела закрыть глаза и оставаться неподвижной до тех пор, пока ее тело не превратилось бы в камень, пока сорняки не проросли бы под ее окаменевшим телом и вокруг него, а животные снова не начали бы пастись на этих землях.

Этому не суждено было случиться, потому что этот предательский орган в грудной полости Дуны безжалостно бился, отказываясь поддаваться такому эмоциональному насилию.

Набрав полные легкие столь необходимого воздуха, она села и огляделась по сторонам, остро осознавая, что скоро наступила бы ночь и что у нее не только не было укрытия от холодного осеннего вечера, но и мертвое тело бабушки все еще лежало там, где она случайно наткнулась на него тем утром, изменившим ее жизнь. Она не могла оставить это так, в каком бы едва узнаваемом состоянии тело ни находилось.

По крайней мере, этим Дуна была обязана своей бабушке.

Ей нужно было поторопиться, если она хотела похоронить то, что осталось от тела, потому что свет с неба быстро угасал, и у нее не было внешнего источника света, чтобы освещать землю во время работы.

Вскочив, Дуна побежала к сараю, который по какой-то маленькой милости все еще оставался нетронутым, и нашла лопату, которая ей понадобилась бы для выполнения своей задачи. Она работала без передышки, копая до тех пор, пока волдыри на руках не стали кровоточить, не обращая внимания на боль, пронзавшую ее напряженные руки.

Каждый удар лопаты был подобен удару по ее измученному сердцу. Дуна бы помнила эти звуки до последнего вздоха в этом неумолимом мире.

Когда последние лучи угасающего дня окончательно померкли и красно-оранжевое вечернее небо сменили звезды, Дуна принесла клятву Убывающей Луне. Никогда больше она не была бы беспомощной, никогда больше не позволила бы причинить боль тому, кто ей дорог.

Волею судеб Дуна винила себя в этой страшной трагедии. Потому что, если бы она не была на охоте в то необычно теплое осеннее утро, она смогла бы вовремя обнаружить пожар и увести свою бабушку подальше от яростного пламени в безопасное место.

Если бы она была дома, как и предполагалось, ее бабушка была бы все еще жива.

Нет, Дуна не могла себе этого простить.

Она преданно хранила память о том ужасном дне, как клеймо, на своем почерневшем сердце.

ГЛАВА

2

Пять лет спустя.

— Генерал, пора.

Катал стоял на своей обширной террасе, покрытой терракотовой плиткой, с видом на цветущие королевские сады, повернувшись спиной к не менее величественным покоям, из которых доносился голос его генерал-лейтенанта. Он не особенно любил цветы, но опять же, никто не спрашивал его о предпочтениях, когда он переехал во дворец много лет назад.

Пять долгих лет, если быть точным.

Он бы предпочел находиться поближе, если не буквально, к официальным тренировочным площадкам, где бесчисленные солдаты грозных армий королевства бдительно тренировались с рассвета до тех пор, пока Солнце не скрывалось за горизонтом.

— Генерал.

Он вздохнул.

— Да, я слышал тебя. Я скоро спущусь, а теперь можешь идти.

Ожидая звука закрывающейся двери, Катал внутренне нахмурился, не понимая причины своего волнения.

Когда дверь все еще не закрылась, он резко обернулся, его взгляд остановился на лейтенанте, стоявшем в дверях открытой террасы.

— В чем дело, Аксель? — прорычал он. — Ты испытываешь мое терпение. И, черт возьми, отбрось формальности, здесь нет никого, кроме нас двоих.

— Прекрасно.

Приближаясь к нему со сцепленными за спиной руками, мужчина больше походил на сурового отца, который собирался нанести словесную взбучку своему слабоумному сыну,