Только попробуй надуться - Миа Соса

Хорошее отвлечение, пусть и чуть лучше прошлогоднего: тогда Санта сидел на трубе, читая газету, и было ясно, что труба ему служит… э-э… не по назначению.

Etsy, на твоей совести многое. Эти шуточки мама выставляет, чтобы досадить семье из тупика, которые пытались создать товарищество собственников после того, как мама водрузила радужный флаг на газон. Понимаю ход мысли, правда. Но смотреть на Санту со спущенными штанами — такое себе праздничное настроение.

Эрик смеется:

— Бесценно.

— Считай, тебе повезло, что ты больше не входишь в состав этой семьи, — поддеваю я.

Улыбка мгновенно сходит с его лица, он шумно выдыхает:

— Давай просто покончим с этим.

Я уже открываю рот, чтобы извиниться за свою неосторожную шутку, как входная дверь распахивается настежь.

— Eles chegaram! (Они прибыли!) — гремит дядя Эноке, размахивая бутылкой пива. У моего дяди только два уровня громкости: громко и еще громче. Я бы носила беруши, если бы это хоть как-то спасало. (Да, я пробовала.) Самое удивительное то, что он близнец. Вернее, их двое, и второй, дядя Марсело, еще шумнее своего младшего (на две минуты) брата.

— Да, мы приехали, дядя, — говорю я. — Как и обещали.

Он выходит на крыльцо и крепко обнимает меня, не думая выпускать из рук свое драгоценное пиво. Потом отпускает и пожимает руку Эрику.

— Tudo bem, filho? (Как дела, сынок?)

— Tudo bem (Все в порядке), — уверенно отвечает Эрик.

Он достаточно долго вращался в нашей семье, чтобы знать, как бразильцы обычно приветствуют друг друга. А юноша всегда «сын», даже если перед тобой вовсе не родитель. За время наших отношений Эрик неплохо освоил португальский. Считает, что это благодаря матери, которая выросла в испаноговорящей семье.

Дядя Эноке обнимает нас обоих за плечи, пиво плещется в бутылке, и наклоняется к Эрику:

— У нас для тебя сюрприз.

У Эрика брови тянутся к переносице, глаза расширяются.

— Для меня?

— Да, да, — дядя заговорщически поднимает брови. — Для тебя.

Я понятия не имею, что это может быть. Хотя, если сюрприз приготовила моя семья, то, возможно, лучше и не знать. Они… своеобразные. Да, это верное слово.

Дядя Эноке проводит нас внутрь и тычет пальцем в омелу, подвешенную к люстре над прихожей. Вот это новенькое. Для мамы это слишком прямолинейно. Но почему дядя так на нас таращится? Ах да. Омела. Черт, будет неловко.

Взгляд Эрика опускается к моим губам. Он тянется к моему пальто:

— Давай, я помогу.

Я выскальзываю из рукавов, он набрасывает пальто на руку, делает шаг ко мне, стирая между нами остаток расстояния.

— Можно? — шепчет он мне в ухо.

Я быстро киваю, поднимаю подбородок и закрываю глаза.

Эрик обнимает меня за шею свободной рукой и наклоняется ко мне. Поцелуй короткий — скорее легкое касание. Но то, что он делает потом, заставляет мое сердце пуститься вскачь.

Он опускает голову, прижимает лоб к моему и медленно массирует мою шею. Мы будто спрятаны в его тепле: мятный запах его дыхания щекочет мне нос, а его аромат, смесь сандала и бурбона, заставляет голову кружиться.

Я украдкой приоткрываю глаза. У него плотно сомкнуты веки, грудь вздымается и опускается, будто он пытается взять себя в руки. Я бы отдала многое, чтобы снова поцеловать его кадык. Я бы хотела, чтобы он по-прежнему желал прикасаться ко мне повсюду. Судя по тому, как он только что вздрогнул, возможно, так и есть.

— Ты в порядке? — шепчу я.

— Все нормально, — коротко отвечает он, резко отстраняясь. Он трясет головой и начинает возиться со своим пальто.

Мне ясно, что ему тоже нелегко. Всего неделю назад мы были любовниками. И хоть у нас целая куча нерешимых разногласий, особенно о моем «трудоголизме», химия между нами никогда не подводила.

Я оглядываюсь по сторонам. Мы оба, кажется, одновременно понимаем, что дядя Эноке давно исчез. Слава небесам за маленькие милости.

Эрик закрывает дверцу шкафа и поворачивается ко мне. На лице ни одной читаемой эмоции.

— Готова? — спрашивает он.

Я вдыхаю и медленно выдыхаю.

— Готова настолько, насколько это возможно.

Он берет меня за руку и ведет на кухню, где мы неизменно собираемся, хотя в доме еще добрых три тысячи квадратных футов, куда все могли бы разойтись.

Сначала я вижу маму. Ее темные глаза светлеют, едва она нас замечает. Сердце у меня сжимается всякий раз, когда я ее вижу. Даже если бы мир рушился, одного ее присутствия хватило бы, чтобы я держалась. Она стойкая женщина и такой нужно быть, чтобы пережить отцовскую токсичность. И невероятно добрая. Что бы он ни говорил, она оставалась верна своим принципам, своей морали. Все хорошее во мне — исключительно ее заслуга.

— Вы здесь, — говорит она, переходя кухню и крепко прижимая меня к себе. — Как же хорошо тебя обнять.

Я отвечаю таким же плотным объятием, и меня сразу накрывает чувство устойчивости, будто я наконец вернулась на родную землю. С ней все в порядке, и мы вместе встречаем праздники. В моей личной жизни полный хаос, зато есть многое, за что я благодарна.

— Так рада быть дома. Мне так хорошо рядом с тобой.

— И мне, filha (дочка), — мягко отвечает она.

Она обнимает и Эрика не менее тепло. А я оставляю их и иду приветствовать остальных. Все в сборе: младшая сестра Беатрис с мужем Карлосом сидят на высоких табуретах, их двухлетняя дочь, моя идеальная племянница Изабелла, извивается у него на коленях, пытаясь перебраться на кухонный остров. Мои близнецы-дяди, дядя Эноке и дядя Марсело, и жена Марсело, Клаудия, сидят за обеденным столом, заваленным кастрюлями и кухонными приспособлениями. Жена мамы, Николь, наполняет посудомоечную машину.

— Привет, Биззи, — говорю я сестре. Она подставляет лоб, и я целую ее, а сама уже тянусь к ребенку. — А вот и моя Иззи, — пою я, выхватывая девочку у Карлоса.

— То есть я кто? Пустое место? — спрашивает Карлос.

— Определенно, — подмигиваю я. — В лучшем случае донор.

Иззи немедленно хватает меня за волосы, перебирает мои кудри, рассматривает пряди с благоговением. Я утыкаюсь носом ей в шею и вдыхаю этот волшебный запах — чистой кожи и кукурузного крахмала, который у детей почему-то становится чарующим.

Рядом появляется Николь с тряпкой в руках, целует меня в щеку:

— Мне нравятся укороченные кудри. Ты чудесно выглядишь.

— Ты тоже, — отвечаю я, разглядывая ее удивительно молодое лицо. — Ты вообще стареешь?

— Ты пытаешься выпросить лучший подарок на Рождество? — игриво щурится она.

— Попытка не пытка, — пожимаю я плечами.

Эрик уже подошел к нам и тоже здоровается со всеми, его взгляд