Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 - Elen Bergman

берега, позади остался берег — пьяный, жестокий, уверенный, что его добыча никуда не денется. Впереди было море — холодное, опасное, но свободное. Под суровым северным небом беглецы уходили в темноту, зная: путь будет тяжёлым, но рабство — не их доля, и ради Мери и Ричарда, ради Марфы, сына Богдана и ещё не рождённого ребёнка назад дороги нет.

Ночь не отпустила их сразу — будто море решало, имеют ли они право на спасение.

После побега карги шла уверенно. Они держались берега, ориентируясь по звёздам и по памяти Эдварда, который знал прибрежные воды лучше, чем казалось на первый взгляд. Целый день и почти всю ночь судёнышко упрямо резало тёмную воду, неся семерых: шестерых мужчин и её — девушку, спасённую из сарая.

Когда напряжение первого часа отступило, она наконец заговорила.

— Меня зовут Мойра, — тихо сказала она, кутаясь в плащ. — Я с Альбы.

Голос у неё был мягкий, с певучими переливами, непривычными для этих суровых берегов.

— Меня увели из дома к морю… продали. Сегодня — первый день, когда я снова жива, — добавила она почти шёпотом.

Никто не стал расспрашивать. Слова её легли между ними, как обет: больше не оставлять слабых за спиной.

Карги шла в сторону земель русичей уверенно. До берега оставалось не так уж далеко — это чувствовалось и по запаху земли в воздухе, и по тому, как менялась волна. Но под утро небо вдруг потяжелело, словно за одну короткую минуту вобрало в себя всю тьму ночи.

Тучи сошлись низко, плотно. Ветер, до того лишь подталкивавший судно, стал резким и злым, ударил в борт, сорвал пену с гребней волн. Вода потемнела.

— Шторм, — сказал Эдвард глухо. — Короткий, но яростный.

Первый гром прокатился над морем, будто ударили по огромному каменному своду. Молния вспорола небо, и в её свете на миг проступили лица — усталые, напряжённые, решившие не отступать.

Степан стоял у весла. До этого часа он не был ранен — ни в побеге, ни раньше. Он держался крепко, всем телом, будто хотел удержать не только судно, но и саму судьбу.

— До берега рукой подать, — сказал он. — Держим курс. Камни лучше пучины.

Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной — холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.

Карги закрутило, развернуло боком. Люди кричали друг другу, но слова тонули в ветре. И вдруг — резкий, оглушающий треск. Судёнышко ударилось днищем о камни.

В тот же миг Степана бросило вперёд. Он почувствовал, как что-то острое вошло в бок, как тело пронзила жгучая боль. Воздух выбило из груди, и он ушёл под воду, не успев ни крикнуть, ни вдохнуть.

Море сомкнулось над ним — холодное, тяжёлое, беспощадное.

Эдвард увидел, как Степан исчез в пене. Не раздумывая, он бросился следом. Нашёл на ощупь — плечо, ворот, тяжёлое, безвольное тело. Обхватил, рванул вверх, борясь с волнами, с камнями, с усталостью.

Плыть пришлось почти вслепую. Море не отпускало, тянуло назад, но берег был рядом — чёрной, неровной полосой сквозь дождь и вспышки молний.

Эдвард выбрался на камни, волоча Степана за собой. Упал на колени, потом снова поднялся, вытянул его выше, туда, где волны уже не доставали.

— Дыши… — выдохнул он, сам дрожа от холода и напряжения.

Степан закашлялся, судорожно втянул воздух. Сознание возвращалось вместе с болью.

— Ты… — хрипло сказал он, глядя на Эдварда сквозь дождь. — Ты вытащил меня.

Эдвард кивнул и разорвал ткань, осматривая рану. Кровь тёмным пятном расползалась по одежде, смешиваясь с солёной водой.

— Жив. Остальное — переживём.

Степан с усилием приподнялся на локте.

— Клянусь тебе, — сказал он медленно и твёрдо, — с этой ночи ты мне брат. Не по крови — по жизни. Пока дышу, не забуду.

Гроза начала отступать. Гром уходил вдаль, дождь редел, ветер слабел. В сером предрассветном свете берег проступал яснее — суровый, каменистый, с редкими соснами. Земля русичей.

Неподалеку раздался кашель.

Эдвард обернулся. У подножия склона, почти у самой воды, сидела Мойра, обхватив себя руками. Рядом с ней — ещё один человек. Измученный, побитый, но живой.

— Макар… — выдохнул Степан, узнав его.

Макар, один из его дружинников, поднял голову и слабо кивнул.

— Живы… значит, не зря.

Об остальных они не знали ничего. Море хранило молчание.

Свет медленно рождался над горизонтом. За их спинами осталась ночь — с цепями, кровью и штормом. Впереди была дорога. Тяжёлая, неизвестная, но своя.

И где-то в этой сырой, холодной тишине уже тянулась невидимая нить — родовая, упрямая, не знающая ни времени, ни моря.

Глава вторая: Пока мир ещё прежний

…Я проснулась резко, будто меня выдернули из холодной воды.

Сердце билось тяжело, в ушах ещё стоял гул моря, а кожа помнила солёный ветер и хлёсткий дождь. Несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Потолок спальни был слишком ровным, слишком мирным — совсем не таким, как низкое северное небо, нависшее над каменистым берегом во сне.

Это был сон.

И в то же время — не совсем.

Мне казалось, будто я не просто наблюдала. Я была частью происходящего — шла рядом, дышала тем же воздухом, чувствовала холод, страх и ту упрямую, почти светлую волю к жизни, которая не сдаётся даже тогда, когда всё против неё. Такие сны приходят ко мне нечасто, но всегда — перед чем-то особенным. После них я долго прихожу в себя, словно душа возвращается не сразу, словно часть меня задерживается там, в другой эпохе.

Кто Я? Меня зовут Ирина Волкова.

Я живу в двадцать первом веке. Скоро мне исполнится шестьдесят пять, и я уже отпущу себя на пенсию. Я много лет работала — честно, до усталости, до привычки не жаловаться. Я успешный аудитор, из тех, кому доверяют сложные дела и неприятные вопросы, потому что я привыкла видеть реальность такой, какая она есть, без прикрас и самообмана.

У меня нет детей.

И именно поэтому в моей жизни есть лошади.

Это не замена — это связь. Глубокая, тихая, настоящая.

В конный клуб я пришла больше тридцати лет назад — почти случайно, после одного особенно тяжёлого года. Тогда мне сказали:

— Попробуйте. Лошади чувствуют тех, кто умеет держать боль внутри.

Я попробовала. И осталась.

Я люблю запах конюшни — тёплый, живой, настоящий. Люблю, как