Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 - Elen Bergman

лошадь фыркает, узнавая шаги. Как тёплые губы осторожно берут яблоко с ладони. С ними не нужно притворяться. Они чувствуют страх, злость, усталость — и принимают, если ты честна.

— Ты опять к своей, — улыбается тренер, когда видит меня.

— А разве можно иначе? — отвечаю я и провожу ладонью по тёплой шее.

В седле я всегда была собой. Там не важны возраст, статус, одиночество. Там есть движение, дыхание, доверие. Иногда мне казалось, что именно лошади научили меня держать спину прямо — и в жизни тоже.

Я бездетна. И это — не просто строка в анкете, а мечта и боль, с которыми учишься жить. В браке я прожила всего три года. Мы хотели детей — по-настоящему, до дрожи, до тихих разговоров по ночам и ладоней на ещё плоском животе. Не получилось.

— Прости, — сказал он тогда, глядя куда-то мимо.

— Я понимаю, — ответила я. И это была правда.

Он ушёл тихо, без скандалов, почти бережно. Я не виню его. Но иногда думаю: если бы судьба дала мне ребёнка, я была бы совсем другой женщиной. Возможно — мягче. Возможно — уязвимее.

Я живу одна. Ухоженная, собранная, с привычкой держать спину прямо. Фигура моя сохранила стройность — благодаря дисциплине, верховой езде и внутреннему ощущению меры. Макияж я люблю неброский — такой, который подчёркивает, а не прячет. Волосы у меня каштановые, давно поддерживаемые окрашиванием; я выбираю оттенок, каким он был у меня всегда — тёплый, живой.

Глаза… у моих глаз есть особенность.

Когда мне хорошо — они золотисто-карие, мягкие и тёплые.

Когда приходит напряжение или ярость — становятся зелёными, резкими.

А если появляется ненависть — редкое и тяжёлое чувство, — они темнеют, уходят в глубокий, почти чёрный зелёный. Я знаю это, потому что видела себя в зеркале в такие моменты и всегда пугалась: слишком уж чужим становился взгляд.

Я люблю фэнтези и путешествия. Старые города, камни с историей, северные побережья, где ветер касается кожи настойчиво и откровенно, словно проверяя, жива ли ты. Люблю дорогу — усталость тела, горячий душ в гостинице, чистые простыни и ощущение, что никто ничего от тебя не ждёт.

Меня всегда тянуло туда, где прошлое не выглядит мёртвым, а дышит рядом — стоит лишь остановиться и прислушаться.

И, наверное, именно поэтому мои сны так убедительны.

Я знаю имена: Степан, Эдвард, Ричард, Ирина, Эвелин, Йенн…

Я знаю их не из книг и не из архивов. Я знаю их так, как знают о близких, с которыми никогда не встречались, но почему-то уверены — они были. Их выборы, их боль, их любовь и их жажда вернуться домой отзываются во мне тихим, настойчивым эхом.

Иногда мне кажется, что я вижу не прошлое, а память. Не свою — но такую, что имеет право жить во мне. Память крови. Память долга. Память о тех, кто любил, терял, надеялся и всё равно шёл дальше.

Я лежала в темноте, прислушиваясь к тишине современной квартиры, и вдруг ясно поняла:

эти сны — не просто сны.

Это зов.

И если они вернулись именно сейчас, значит, родовая нить снова дрогнула.

А когда она натягивается — жизнь обязательно меняет направление.

Через пять дней я вышла на пенсию.

Утро было спокойным, ясным, без суеты — словно само время решило идти медленнее. Я дольше обычного стояла перед зеркалом, выбирая платье. Не строгое, но и не легкомысленное. Такое, в котором удобно прощаться и не стыдно начинать что-то новое.

— Ну что, Ирина Сергеевна, — тихо сказала я себе, — пора.

В офисе пахло кофе и свежей выпечкой. Переговорную украсили без излишнего пафоса, но с теплом: цветы, аккуратный стол, торт с надписью «Проверено. Надёжно».

— Ну наконец-то! — первой подскочила Марина из финансового контроля. — Я уже устала шутить, что ты у нас бессрочная.

— Я не бессрочная, — улыбнулась я. — Я просто долгоиграющая.

Когда шум немного улёгся, директор поднялся.

— Ирина Сергеевна, этот день мы, конечно, знали… но готовыми к нему быть невозможно.

Он посмотрел на меня внимательно, не формально, а по-человечески.

— За все эти годы ты была ориентиром. И, если позволишь личное… ты та редкая женщина, которая с возрастом становится не строже, а красивее. Спокойнее. Увереннее. Это дорогого стоит.

— Вот сейчас было нечестно, — ответила я, чуть приподняв бровь. — После такого уходить особенно сложно.

— Значит, мы всё сделали правильно, — усмехнулся кто-то.

Букет был тяжёлым, пах летним ветром. Были тосты, короткие истории:

— А помнишь тот аудит…

— Если бы не ты…

— Я тогда впервые понял, что значит «без вариантов».

— И что теперь? — тихо спросила Марина, когда стало тише.

— Теперь я позволю себе не спешить. Читать. Путешествовать. Чаще ездить в конный клуб. Просыпаться без будильника. И просто жить.

— Осторожно, — усмехнулась она. — Такие, как ты, когда начинают просто жить, обычно всё усложняют.

Я улыбнулась и промолчала.

Она попрощалась спокойно. Забрала пальто. Вышла.

Пенсия легла на плечи не тяжестью — пустым временем, которое ещё предстояло наполнить.

Дома я переоделась — как всегда — в джинсы и клетчатую рубашку, заварила чай и посмотрела на книжную полку. Фэнтези стояло отдельным рядом — женщины, которые попадали в прошлое, в камень, холод, чужие судьбы. Там всё было честнее: если выжил — значит, нужен.

Я собиралась остаться дома. Правда. Но телефон завибрировал.

— Мы внизу, — написала Марина. — По бокалу — и разойдёмся?

Я вздохнула, надела пальто и спустилась. Мы посидели недолго. Я отказалась от такси — привычка доверять себе и дороге была сильнее.

— Напишешь, как доедешь, — сказала Марина.

— Обязательно.

Вот почему я снова оказалась в машине.

В тот вечер шёл дождь. Асфальт блестел. Фары расплывались. Я ехала спокойно — без музыки, без мыслей. Телефон завибрировал.

Неизвестный номер.

Я потянулась отключить звук — и вдруг почувствовала знакомое напряжение. То самое, что бывало на проверках. Когда цифры сходятся слишком гладко.

Удар был резким.

Точным.

Не случайным.

Машину вынесло на встречку.

И в этот миг — уже падая в темноту — я поняла.

Восемь лет.

Тюрьма.

Конфискация.

Большой кабинет в мэрии. Чиновник с тяжёлым взглядом и затаённой ненавистью. Его слова:

— Вы ещё пожалеете.

Тогда они показались пустыми. Я не ответила. Просто довела аудит до конца.

Он ждал.

Привет из прошлого , —