Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 - Elen Bergman

Металл взвыл, стекло разлетелось россыпью острых звёзд —

и тьма сомкнулась, как тяжёлая створка сундука, запертого на вековой замок.

Глава третья : Вот я и попаданка — и это не сон

Она вдохнула — и едва не задохнулась.

Воздух был сыр и тяжёл, напитан дымом, настоями трав и холодом камня. Он резал грудь, словно зимний ветер с моря, и каждый вдох давался с трудом, будто тело отвыкло от самой жизни. Руки лежали безвольно, налитые слабостью; ноги не откликались вовсе, словно их у неё и не было.

— Нет… — попыталась она выговорить, но звук вышел глухим, сорванным, недостойным слова.

Страх поднялся мгновенно — не панический, а древний, животный.

Где она?

Почему тело не слушается?

Почему боль и холод — такие настоящие?

Под спиной — камень. Голый, беспощадный. Холод вползал сквозь ткань, добираясь до костей. Где-то рядом потрескивал огонь — живой, настоящий, отбрасывающий пляшущие тени. Это был не привычный свет, а тот, что согревает и пугает одновременно.

— Миледи… ради всех святых, тише… — прошептал женский голос, дрожащий, как свеча на ветру.

Она распахнула глаза — и мир раскололся.

Свет был мутным, неровным, словно сквозь слюду. Над ней возвышался балдахин из тёмной ткани, тяжёлой и глухой, будто сама ночь легла на кровать. Потолок был низок, каменный, иссечённый трещинами и временем. Никакой белизны, никакой чистоты — лишь суровая древность.

Я умерла?  — мелькнула мысль, холодная и неожиданно ясная.

Она попыталась повернуть голову — и боль взорвалась в висках, острая, как клинок. И вместе с нею хлынуло чужое.

Не воспоминания — тени.

Длинные коридоры, где эхо шагов звучит слишком громко.

Резкий ветер, бьющий в лицо.

Чёрное море далеко внизу, с глухим рёвом разбивающееся о скалы.

Голоса — грубые, чуждые, с твёрдым акцентом.

Холодные пальцы, сжимающие запястья.

И имя, повторяемое вновь и вновь, как приговор.

Эвелин.

— Она очнулась! — вскрикнула женщина.

Чьи-то руки коснулись её плеч — слишком поспешно, слишком крепко. Она дёрнулась, неосознанно, и вдруг осознала то, что испугало сильнее всего: тело было иным. Молодым. Худым. Слабым. Лёгким, как у девы, не познавшей ни лет, ни силы.

— Не… не трогайте… — вырвалось у неё, и голос прозвучал высоко, мягко, совсем не так, как она ожидала.

— Господь милостив… — прошептала женщина. — Миледи, вы целую неделю в горячке лежали. Мы уж думали… — она перекрестилась и не договорила.

Неделю…

Она закрыла глаза, стараясь удержать себя — имя, жизнь, годы. Но вместо этого память ударила вновь, яростно и жестоко.

Холодная опочивальня.

Свечи, отбрасывающие длинные тени.

Мужчина — высокий, тёмный, чужой.

Тяжесть тела. Давление.

Ровный, безучастный голос:

— Это брак по приказу короля.

Боль — унизительная, невыносимая.

Слёзы, которые нельзя пролить.

И пустота после.

Она застонала и сжала пальцы — и увидела их.

Тонкие. Белые. Слишком изящные для труда. Руки молодой женщины.

— Зеркало… — прошептала она.

— Вам нельзя, миледи, — испугалась служанка. — Вы ещё слабы.

Но зеркало всё же поднесли.

Металлическое, потемневшее от времени, с мутной поверхностью. Отражение дрогнуло — и она увидела лицо.

Юное. Красивое строгой, северной красотой. Высокие скулы, полные губы. Волосы — каштановые, густые, волнистые, спутанные после болезни, тяжёлой волной спадающие до самого пояса. И глаза…

Глаза были её.

Глаза Ирины Волковой.

Глаза рода Волковых — с их древней, пугающей особенностью.

Сейчас они были золотисто-карими, испуганными, живыми. Но в глубине уже таилась зелень — настороженная, тёмная.

— Как… как меня зовут? — спросила она.

Служанка побледнела.

— Леди Эвелин Маккена, — ответила она тихо. — Дочь лорда Ричарда Корвида.

Имя легло тяжело, словно кованая дверь захлопнулась за спиной.

И тогда — она услышала голос.

Не шёпот памяти.

Не плод горячки.

Голос прозвучал ясно, глухо, будто из самой крови, из глубины костей и сердца — тёплый, властный, старческий и бесконечно родной.

Встань, внучка…

Я рядом.

Я помогу сберечь.

Это твои дети.

Она вздрогнула всем телом. Воздух будто дрогнул.

И вместе с голосом пришло знание — не мысль, не образ, а истина.

Эвелин была сломлена. Она устала — очень устала. Болезни, страх, чужая воля, тяжесть ранней беременности и родов истощили её до последней капли. И умирая, в горячечном бреду, она мысленно взмолилась — не к святым и не к людям:

Бабушка… если ты на небесах, помоги. Защити моих детей.

И в тот миг, когда дыхание стало редким и тьма подступила вплотную, ей показалось, будто сквозь боль и холод прорезался ответ:

Внучка… внучка… помогу…

Этот ответ и стал мостом.

— Дети… — прошептала она, и сердце рванулось. — Где мои дети?

— Они живы, миледи, — поспешно сказала служанка. — Здоровы. С кормилицей. Горячка их не тронула.

Облегчение было таким сильным, что на мгновение потемнело в глазах.

— Почему?.. — спросила она тихо.

— Горячка нынче по всему замку, — ответила служанка. — Вас сломила сильнее прочих. Вы всегда были… нежной.

Комната медленно проступала перед глазами.

Просторная, но суровая опочивальня. Каменные стены, увешанные гобеленами с изображением лесов и охоты. Тяжёлый сундук у стены. Узкое окно, словно бойница, пропускающее скупой серый свет. В камине тлели дрова, наполняя воздух запахом дыма.

— Леди Фиона слегла вчера, — добавила служанка осторожно. — Горячка.

Имя отозвалось холодом. Память подсказывала: свекровь никогда не жаловала Эвелин. Чужачка. Дочь английского лорда. Слишком богатое приданое. Слишком тихая.

Брак был заключён по высочайшему повелению — ради утверждения королевского порядка и усмирения неспокойной границы между Альбой и Англией.

Не союз сердец — печать власти.

Она поняла ещё одно: это тело было истощено. Болезнями. Страхом. Чужой волей.

Эвелин была сломлена.

Она — нет.

— Сара… — сказала она уже твёрже. — Я хочу умыться. И поесть.

Служанка вздрогнула, будто услышала иной голос в знакомом теле.

— Сейчас, миледи.

Когда Сара вышла, она осталась одна — в камне, в холоде, в ином веке.

И впервые поняла:

она здесь не по воле случая.

Дверь опочивальни скрипнула, и внутрь вошли две служанки, неся тяжёлую деревянную кадь. Вода в ней тихо плескалась, отдавая паром и запахом прогретых камней. За ними следовала Сара — с охапкой грубых полотенец и узелком, завязанным бечёвкой.

— Вода тёплая, миледи, — сказала она. — Нагрели, сколько смогли.