Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 - Elen Bergman

Эвелин медленно села на постели. Голова всё ещё была тяжёлой, тело — слабым, словно после долгого бега в гору, но мысль уже прояснилась. Она провела ладонью по волосам — те были спутаны, сваляны, пахли потом и горячкой. Это ощущение неприятно резануло.

Тело было нечистым. Болезнь долго держала его в своей власти.

— Спасибо, — сказала она и удивилась собственному голосу: он звучал ровно, хоть и тихо.

Одна из служанок — молодая, с дерзко вздёрнутым подбородком — скользнула взглядом по её лицу и чуть заметно усмехнулась. Эвелин это увидела. И запомнила.

— Это… — она указала на узелок.

Сара развернула его.

— Мыльный корень, миледи. Лучшее, что есть. Настоящее мыло нынче не водится — дорогое, а торговцы давно не доходили до замка. Говорят, на дорогах неспокойно.

Эвелин кивнула. Она знала, что это значит: граница. Альба и Англия. Усиление порядка — на словах, а на деле — задержки, страх и пустые амбары.

Она поднялась. Служанки замешкались — не привыкли помогать ей. Прежняя Эвелин, тихая и подавленная, часто справлялась сама, не желая лишний раз напоминать о своём существовании.

— Помогите, — сказала она спокойно, но так, что в слове прозвучал приказ.

Они переглянулись — и подчинились.

Вода оказалась не горячей, но тёплой ровно настолько, чтобы смыть недельную горячку. Эвелин медленно опустилась в кадь, взяла из рук Сары корень, растёрла его между ладонями. Пена была скудной, запах — землистым, горьким, но кожа будто вздохнула.

Она закрыла глаза.

Я жива, — подумала она. — Значит, должна действовать.

— Принесите поесть, — сказала она, не открывая глаз.

— Конечно, миледи, — поспешно ответила Сара.

Когда Эвелин вышла из воды, её закутали в чистую рубаху — грубую, но свежую. На столе уже стояла деревянная миска с кашей, ломоть сыра, лепёшка и кружка с тёплым взваром.

Она попробовала.

Пресно. Без соли. Без радости.

Но тело приняло пищу благодарно.

— В замке многие болеют? — спросила она между глотками.

Сара кивнула, понизив голос.

— С зимы. Сначала дети в нижнем дворе, потом старики. Теперь вот и госпожа Фиона слегла.

Вчера ведь только, — отметила Эвелин. — Значит, причина запущенности не болезнь хозяйки. Это следствие старых устоев.

Эвелин медленно выдохнула. В груди отозвалось тёплым, болезненным знанием.

Оливия. Лиам.

Их имена всплыли сами — без усилия. И с ними пришло острое, почти физическое понимание: им нужен этот замок. Живой. Тёплый. Управляемый.

— Сара, — сказала она, отставляя миску, — покажи мне кухню.

Служанка замерла.

— Сейчас?

— Сейчас.

На кухне было сыро. Вода капала из плохо подогнанного жёлоба, пол был скользким, огонь в очаге едва тлел. Женщины работали молча, бросая на Эвелин взгляды — настороженные, оценивающие. Одна из них шепнула что-то соседке и хихикнула.

Эвелин остановилась посреди кухни.

— Кто здесь старшая?

Молчание.

— Я задала вопрос, — сказала она мягко. — И жду ответа.

— Мэг, — нехотя сказала Сара. — Она давно тут.

— Мэг, — повторила Эвелин и посмотрела прямо на женщину. — Почему вода стоит, а травы сохнут вперемешку с тряпьём?

— Так заведено, миледи, — пожала плечами та. — Всегда так было.

— Всегда — не значит правильно, — ответила Эвелин.

Смех оборвался.

— Отныне травы сушат отдельно. Вода — под навес. Кашель в замке — не от сквозняка, а от сырости.

— Леди Фиона не…

— Леди Фиона больна, — спокойно сказала Эвелин. — А я — жива.

Тишина стала плотной.

— Где огород? — спросила она.

— За восточной стеной. Небольшой.

— Покажите.

Зелень уже пробилась — ранняя весна в этих местах была щедрой, будто сама земля спешила наверстать упущенное за долгую зиму. Между тёмными комьями влажной почвы тянулись упругие, живые ростки: тимьян с тонким, терпким ароматом, шалфей — серебристый, крепкий, словно созданный для силы и дыхания, молодая крапива — ещё мягкая, но уже полная скрытого жара. Чуть в стороне виднелись пучки тысячелистника, дикая мята, несколько кустиков зверобоя, переживших морозы у самой стены.

Небольшой огород был неровным, кое-где заброшенным, но живым. Здесь работали не по системе, а по привычке: что взошло — тому и рады. И всё же в этом беспорядке Эвелин вдруг ясно увидела возможность. Земля здесь помнила заботу, просто её давно не касалась уверенная рука.

Она опустилась на колени, не думая о холоде и сырости, и осторожно провела пальцами по листьям. Они были настоящими — шершавыми, пахнущими жизнью. В груди что-то тихо щёлкнуло, встало на место.

Вот с чего начнём.

— Сара, — сказала она, поднимаясь и стряхивая с ладоней землю, — собери женщин, кто умеет варить отвары. Не сплетничать, не гадать, а именно знает травы и пропорции. Сегодня. До заката.

Сара замялась.

— А если… — начала она неуверенно. — Если госпожа Фиона будет недовольна? Она не любит, когда…

Эвелин посмотрела на неё.

В этот миг её глаза стали зелёными — глубокими, тёмными, с той особенной силой, что принадлежала Ирине Волковой и всем Волковым до неё. В этом взгляде не было крика или угрозы — лишь спокойная, холодная решимость человека, который уже сделал выбор.

— Мы больше не будем ждать, пока всё станет хуже, — сказала она тихо.

Сара секунду молчала, а потом кивнула — быстро, почти поспешно.

— Я всё сделаю, миледи.

И впервые за долгое время в её голосе прозвучало не сомнение, а надежда.

Так началось первое настоящее утро новой Эвелин Маккена — в Альбе, в замке, который ещё не знал, что у него появилась хозяйка.

Эвелин свернула к лестнице, ведущей наверх, на хозяйский этаж. Каменные ступени были истёрты, в углах скопилась пыль, и она отметила это про себя, как отмечают мелочи люди, привыкшие держать дом в порядке. Здесь, наверху, воздух был тяжелее — спертый, давно не обновлявшийся.

— Проветрить, — сказала она тихо, больше себе, но Сара услышала. — Все комнаты. Окна открывать, когда протопят очаги. И вымести, вымыть — везде.

Сара кивнула, поспешно запоминая.

Дверь в детскую была приоткрыта. Эвелин вошла — и сердце сжалось. Комната была светлой, но неухоженной: на полу — следы пролитого молока, в углу — скомканные пелёнки, воздух сладковато-кислый. И при этом — тишина, нарушаемая только сопением.

В двух резных колыбельках лежали близнецы.

Оливия — с пухлыми щёчками и тёмными ресницами — потянулась ручками, едва Эвелин подошла. Лиам, более спокойный,