Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова

— Не делай вид, что не знаешь. Люди у тебя пропадали. В твоей таверне. Кто ночевал — тот потом либо в лесу находился, либо не находился вовсе. И всегда — следы, как от копоти на горле. А ты ходишь живая. С долгами. И с этим… — она кивнула в сторону вывески, — проклятым очагом.

Марина почувствовала, как по позвоночнику пробежал мурашками страх, но вместе с ним — профессиональная, сухая злость. Она привыкла, что её обвиняют: «вы мне не дали антибиотик — значит, вы плохая», «вы не продали без рецепта — значит, вы вредная». Это было несправедливо, но привычно.

А здесь её обвиняли… в исчезновениях.

В убийствах?

— Я никого не… — Марина осеклась. Слова «не убивала» звучали так, будто она оправдывается заранее. — Я ничего не помню.

— О, как удобно, — Грета качнула головой. — Только долги помнишь? К тебе сегодня придут. С печатью. — Она наклонилась ближе, и голос стал тише. — Если бы я была умнее, я бы и сама к тебе не подходила. Но… — она пожала плечами, — у меня совесть. Неправильная, видать. Ведро вот. Воду оставлю у крыльца. Дальше — сама.

— Подождите! — Марина сделала шаг. — Кто придёт?

Грета посмотрела на неё так, словно на дурочку.

— Сборщик. И капитан дозора. Тракт-то важный. А проклятия на важных местах не любят.

Она развернулась и ушла, оставив ведро на земле. Марина стояла и смотрела ей вслед, ощущая, как ветер пробирается под платье, и как внутри поднимается пустое, беззвучное отчаяние.

Капитан дозора. Сборщик. Долги. Проклятие.

И она — одна.

Марина заставила себя поднять ведро и занести в таверну. На кухне — если это можно было назвать кухней — стояли пустые полки, ржавые ножи, мешок муки с прорванным боком. Она нашла котелок, налила воды, попыталась развести огонь в печи.

Дрова были влажные. Она выложила их по инструкции из старой жизни — щепки, бумага, воздух. Нашла кремень, высекла искру.

Искра вспыхнула, но огонь не пошёл.

Она снова. И снова.

Пламя появлялось на секунду — и тут же гасло, будто кто-то выдыхал на него ледяной воздух.

Марина отступила, сердито вытирая ладони о юбку.

— Да что с тобой не так…

В ответ печь будто вздохнула. Тихо. Еле слышно. Но в этом вздохе было что-то… живое.

Марина замерла.

Из кладовой, куда вёл узкий проход за кухней, донёсся шёпот. Не слова — шуршание, как если бы кто-то листал бумаги.

Она шагнула туда, стараясь дышать ровно. В кладовой было темнее, чем в зале. Пахло старым зерном и мышами.

И ещё — чем-то аптечным.

Горький, резкий запах сушёной полыни, смешанный с медью.

Марина нашла на полке мешочек с травами. Пощупала: сухие стебли, листья. Неплохо. Если тут есть травы, значит, можно хотя бы сделать чай.

Она достала деревянную миску, положила туда щепотку травы, залила кипятком из котелка, который всё-таки удалось нагреть на маленькой переносной жаровне. Вода едва закипела, но это уже было хоть что-то.

Марина понюхала — ромашка? Нет, что-то похожее, но более терпкое. Местный аналог. Она сделала глоток.

Тепло разлилось по желудку… и тут же исчезло.

Чашка в её руках стала холодной, как будто в неё налили снег.

Марина вытаращилась. Провела пальцем по поверхности — на ней образовалась тонкая корочка льда.

— Не может быть…

Она поставила чашку на стол. Взгляд упал на кусок хлеба, лежавший рядом. Она взяла его — и ощутила, как он мягкий, влажный.

На корке проступили зелёные пятна плесени.

Плесень — за минуту.

Марина резко отдернула руку, будто хлеб был ядовитым. Сердце стучало, а мозг, как всегда, пытался найти рациональное: температура, влажность, споры, неправильное хранение…

Но плесень за минуту не появляется.

И лёд на горячей воде — тоже.

Шёпот из кладовой повторился. Теперь он был ближе. Будто кто-то стоял прямо за дверью и дышал на щель.

Марина сглотнула. Сделала шаг назад.

И тут в таверне раздался стук. Громкий, властный — такой, которым стучат не гости, а те, кто привык, что им открывают.

Марина вздрогнула, бросилась в зал и увидела в окно: у крыльца стояли двое мужчин. Один — в кожаной куртке и с мешком бумаг, другой — в тёмном плаще с эмблемой на груди. На поясе второго висел меч, а на плечах — следы дождя, будто он шёл сюда через непогоду.

И этот второй смотрел прямо на дверь, как на врага.

Марина выдохнула и открыла.

— Элина Ротт? — спросил тот, что с бумагами, и не дождавшись ответа, сунул ей под нос лист. — По долговой печати гильдии. Срок истёк. Платёж сегодня.

Марина машинально взяла лист, прочитала цифры — и едва не качнулась.

— Я… у меня сейчас нет…

— Всегда нет, — фыркнул сборщик. — Но таверна есть. Земля есть. Стойла есть. Печь есть. Всё это можно забрать.

Второй мужчина молчал. Но его молчание давило сильнее слов. Он сделал шаг вперёд, и Марина увидела его лицо.

Резкие скулы. Серые глаза, холодные как сталь. Шрам у виска. Волосы тёмные, мокрые от дождя, собраны назад. Он выглядел как человек, который не верит ни в оправдания, ни в случайности.

И в то же время… как человек, которого однажды предали.

— Капитан дорожного дозора Рейнар Кард, — представился он сухо. — Мне сообщили, что хозяйка проклятого постоялого двора снова в сознании.

Марина почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Я не…

Рейнар поднял руку, прерывая.

— Я не интересуюсь вашими «не». — Он окинул взглядом зал, перевёрнутые столы, грязь, печь. — Меня интересует: почему на моём тракте люди исчезают, а у вас, Элина Ротт, на руках долги и… — он чуть наклонился, словно принюхиваясь, — запах трав, которые в городе продают только по разрешению.

Сборщик довольно хмыкнул:

— А я говорил! Ведьма.

Марина вспыхнула — не от стыда, от ярости.

— Я аптекарь, — вырвалось у неё. — То есть… — она запнулась, понимая, что слово может быть незнакомым. — Я умею лечить. Травами, настойками. Не колдую. И… я не знаю, почему люди пропадают.

Рейнар смотрел на неё долго. В его взгляде не было привычной мужской наглости, к которой Марина привыкла в своей жизни — «улыбнись» или «будь поласковее». Там было другое: проверка. Оценка угрозы.

— Лечить, значит? — тихо повторил он.

И словно в подтверждение его