В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева

Его голос чуть дрогнул, но он тут же выпрямляется, словно старается подавить любую эмоцию.

— А кого-то искать специально… Я не могу. У меня работа. Это не то, что можно вписать в график между сменами.

Я уже хочу возразить, но он продолжает:

— Да и сложно найти женщину, которая примет трех таких разных девочек.

Его слова звучат как вызов, но не мне, а самой жизни.

— Иван Андреевич, — говорю я, внимательно глядя на него, — на последнем педсовете психологи и соцработник разбирали ваш случай. У каждой из ваших дочерей есть в школе проблемы.

— Нет у нас проблем. Есть просто сотрудники, которым платят за то, чтобы они придумывали правила, а потом искали проблемы у других по этим правилам.

— Подождите, — поправляю очки, — вы сотрудник МЧС, правильно?

— Да.

— Хотите сказать, что у вас нет правил?

— Есть рекомендации, но в каждом отдельном случае я могу полностью отказаться от правил, если это поможет кому-то спасти жизнь.

— Самые главные жизни в вашей жизни, простите за тавтологию — ваши дети, — говорю, глядя прямо в его холодные глаза. — И иногда работу стоит отодвинуть на второе место.

Иван Андреевич напрягает челюсть, его взгляд становится еще жестче, но голос остается спокойным, почти колючим:

— Марья Андреевна, моя работа — это чьи-то дети, чьи-то матери, чьи-то семьи. Если я ее отодвину, кто-то может не вернуться домой.

Он делает шаг ближе, и в его голосе появляются едва заметные нотки боли:

— А мои дочери, даже если я не рядом, знают, что их отец делает то, что никто другой за него не сделает. И я стараюсь быть для них примером, чтобы они росли сильными.

Его слова звучат как удар, и я невольно отступаю на шаг, чувствуя всю тяжесть, которую он несет на своих плечах.

— Всего хорошего, — он разворачивается и оставляет меня.

Отчасти понимаю его, потому что сама воспитываю двух сыновей, но все равно несмотря на работу нахожу время для них.

Я складываю в стопку рисунки, смотрю на уже украшенные резными снежинками окна. Кому-то Новый год, а кому-то — попытка собрать свою жизнь по кусочкам, как эти бумажные снежинки.

Дверь за спиной снова открывается и я оборачиваюсь.

Иван Андреевич. Снова наклоняется и идет ко мне, протягивая лист бумаги.

— Рисунок Виолки, — протягивает мне, чтобы забрала, — она расстроится, если его потеряет. А я сейчас на работу еду.

Встречаюсь с ним взглядом. За этой суровостью и сдержанностью, как будто прячется что-то гораздо большее.

— Иван Андреевич, забыла вас предупредить, я обязана посетить вас и посмотреть на жилищные условия, это не моя прихоть… — стараюсь держать голос ровным, но чувствую, как внутренне напрягаюсь.

— Конечно, заходите, Марья Андреевна. Только предупреждаю: у нас одна дочка целыми днями красит ногти, другая пробует по пять новых хобби в неделю, а третья рисует на всем, что не успел спрятать. А я один и всем нужен одновременно.

Его голос уже звучит спокойней, но в нем явно слышна ирония. Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, и мысленно готовлюсь к следующему раунду.

Глава 2

— Костя, — зову старшего сына и подхожу к его кровати, — я тебе таблетки на столе оставила, горло прополоскать развела, лечись тут.

— Хорошо, ма, — мычит он сквозь сон, укрываясь с головой.

— Все, что пропустишь, сам будешь догонять.

— Угу.

— Приду с работы — проверю.

— Лады, — откашливается он и переворачивается на другой бок, зарываясь в одеяло. Я тихо вздыхаю, глядя на эту непоколебимую уверенность подростка, что "болеть" — это просто возможность поспать лишний час.

— Мишка, ты собрался? — зову младшего, направляясь на кухню.

— Ага! — бодро отзывается он, но когда я заглядываю, вижу, как он уже сидит в телефоне, увлеченно играя.

— Давай сюда телефон! — протягиваю руку и жду, пока он не сдастся.

— Ну еще три минуточки, — тянет он, не отрываясь от экрана.

— Телефон!

— Ну, мам, мы успеем…

— Заберу на неделю!

Мишка недовольно выдыхает и, наконец, сдается, протягивая мне телефон с самым грустным выражением лица в мире.

— Бегом одеваться, уже пора выходить!

— А Костик?

— Он болеет.

— А что у него болит? — прищурившись выпытывает у меня информацию.

— Горло.

— У меня тоже, — с абсолютно фальшивым страдальческим выражением отвечает он и демонстративно откашливается.

— Иди уже, одевайся, больной, — поджимаю губы, чтобы не засмеяться.

Пока он нехотя плетется в коридор и обувается, я насыпаю корм Зевсу, проверяю, что выключила на кухне газ, выключаю свет и, закрыв за нами дверь, выхожу за сыном из квартиры.

На улице от мороза приятно хрустит тонкий снег, но за щеки он кусается не так приятно. Я затягиваю шарф потуже, а Мишка поправляет рюкзак на плече, громко вздыхая:

— Мам, а когда я смогу тоже остаться дома?

— Когда перестанешь притворяться.

Он недовольно фыркает.

Что означает на его языке “так слишком скучно”.

Двое мальчишек, кот, школа, работа, дом. И постоянно надо быть на чеку и в “тренде”.

Возле раздевалки Мишка стягивает шапку, и с нее сыпется снег. На голове — прическа в стиле КиШа, будто он пробежал весь путь до школы против ветра. Глубоко выдыхаю, чтобы не сорваться, и запускаю пальцы ему в шевелюру, укладывая непослушные волосы.

— Сегодня диктант будете переписывать, — напоминаю, глядя ему прямо в глаза. — Так что соберись, — расстегиваю свой пуховик.

— Да, мам, — бурчит он, срывая с плеч рюкзак и бросая его на пол.

— Миш, аккуратнее, — поднимаю рюкзак, пока он снимает куртку и сдает ее в гардероб.

Мы стоим у входа в фойе, где на столах расставлены поделки к школьной выставке. В каждой елочке, снежинке и ангелочке виден детский труд и немного родительской помощи. Мишка бросает на поделки взгляд, но тут же возвращается к своей оправдательной речи.

— Да там полкласса на тройки написали, — забирает у меня рюкзак.

— Меня твои оценки волнуют, а не всего класса.

— Да напишу я, — пробует выкрутиться он, дергая плечом.

— Смотри, а то заберу телефон, плохо напишешь, будем каждый день их писать, — бросаю вполголоса, прекрасно зная, что это его самое больное место.

— Мамочка, мамулечка! — внезапно бросается он ко мне, обнимая за талию с такой искренней мольбой в глазах, что я не могу удержаться от улыбки. — Буду стараться. Обещаю.

Я усмехаюсь сама себе, наклоняюсь и целую его макушку.

— Давай, беги.

Он хватает рюкзак и мчится в свой четвертый "А", даже не оглянувшись. Смотрю ему вслед и тихо вздыхаю.

Вот хитрец. Обнять решил, чтобы не ругалась.

А я направляюсь к своему первому "Б". На