В объятиях дьявола - Миранда Эдвардс

как в тумане: перед глазами постоянно мелькала картинка с лежащим на каталке Джорджем. Я не могу забыть неестественно бледную кожу, вывернутые в разные стороны конечности, разбитое в мясо лицо и отсутствие пальцев. Ставлю все свои деньги на то, что его убили до падения с четвертого этажа: он не мог получить такие увечья сам. И пальцы точно не оторвались ровно по суставам от удара об асфальт. Желудок скрутило, а в следующую секунду я оказываюсь у мусорного бака, выворачиваясь наизнанку.

Маленькая рука ложится мне на спину. Сквозь пелену слез вижу позади себя маму и чувствую нарастающее раздражение. Она выглядит, как маленький запуганный зверек, а не мать. Черт, что она наговорила полиции?

– Дорогая, поедем домой, хорошо? – прерывисто шепчет мама, поглаживая меня по спине. Она снимает с себя пиджак и накрывает меня им. Хочу скинуть его с себя, но все же укутываюсь, чтобы не замерзнуть. – Оли заждался нас.

Мама обнимает меня за плечи своими хрупкими ручками и ведет к припаркованному на обочине черному «мерседесу». Я вытираю рот и хриплым голосом спрашиваю:

– Чья это машина, черт возьми?

Мама молча поджимает свои губы, открывает мне дверь на пассажирское сидение и пытается подтолкнуть меня внутрь, но она со своим телосложением и на пару сантиметров не может сдвинуть меня, особенно сейчас, когда я на взводе. Мать ниже меня на четыре или пять дюймов и явно уступает в весе. Она всегда была хрупкой и очень стройной, а у меня имелись формы. Даже в те годы, когда мы почти не ели, грудь, бедра и задница оставались при мне. Мы две противоположности: мама изящная кроткая принцесса с каштановыми волосами, а я… в какой-то степени озлобленная, подозрительная светловолосая стерва. Зато у нас есть общая черта – голубые глаза.

Фу, как банально! Вслух я бы никогда не сказала о себе так.

Впиваюсь в испуганное лицо матери, заставляя ответить мне. Обычно родители так смотрят на детей, а у нас все наоборот. Это очень бесит. Она наивная и не видит опасность там, где она очевидна. Не знаю, как в ней могла сохраниться эта детская черта, учитывая, как мы жили. Или точнее выживали. Мама, не глядя на меня, в итоге сдается и дает расплывчатый ответ:

– Друг попросил своего водителя отвезти нас домой.

Он меня не устраивает. Абсолютно. Однако выбора у меня нет, поэтому сажусь на отделанное натуральной кожей сидение автомобиля. Мама садится рядом и называет водителю адрес. Мужчина за рулем ничего не проронил ни слова и просто повез нас домой. Я плохо вижу его лицо, но свет фонаря показывает мне толстый длинный шрам, исполосовавший его лицо от правого глаза до левого уха. Волосы у него пострижены в короткий ежик, одно ухо явно меньше второго, будто от него отрезали половину. Выглядит мужчина жутко. Всю дорогу я кидаю на него осторожные взгляды, убеждаясь в том, что он не собирается ничего с нами сделать. Убить, например.

Мы подъезжаем к нашему дому, и я чуть ли не за шкирку вытаскиваю маму на улицу, тащу ее по лестнице и останавливаюсь у нашей двери, ожидая объяснений, но она лишь тяжело вздыхает, потупив взгляд. Я открываю рот, чтобы рявкнуть в очередной раз нечто едкое, но мать перебивает меня:

– Селена, прошу, не сейчас. Иди спать, утром я расскажу вам с Оли важные новости.

Мама огибает меня и заходит в нашу обшарпанную маленькую квартиру. В свои восемнадцать лет я делю комнату с младшим братом, чтобы не видеть маминых ухажеров. В частности я не желала встречаться с Джорджем. О мертвых плохо не говорят, но мне глубоко насрать, потому что он был ублюдком. Единственное хорошее дело в его жизни – Оливер, мой милый братишка. Мама связалась с ним по молодости, ей было двадцать пять, на руках десятилетняя я. Она подумала, что обеспеченный мужчина – ее шанс. Он был владельцем клуба, в котором мы работаем, а на деле Джордж был связан с опасной группировкой. Я не знаю деталей, к сожалению или к счастью. Он, может, и был преступником, убийцей, но из него лилась трусость. Я поняла это, увидев, как он бил маму еще до рождения Оли. Я была маленькой и ничего не могла сделать, но через год, когда она забеременела, а Джордж попытался дать ей по лицу, я взяла кухонный нож и попыталась пырнуть его. Попыталась – ключевое слово. Джордж избил меня. Зато я все-таки смогла пустить ему кровь после последнего удара и полоснула ножом по его пузу. Шрам навсегда заставил его держать руки при себе.

Однако мама не ушла от него. То ли боялась остаться одна с двумя детьми, то ли считала, что даже такая сволочь, как Джордж Миллер, может полюбить. Я не исключала второй вариант. Мама не глупая, нет. Она просто… легкомысленная, доверчивая и простодушная. Вот и теперь, когда Джордж умер, у нас появилась новая проблема. Квартира, в которой мы живем, принадлежала Джорджу. Сейчас нас просто могут выселить: мама развелась с почившим мистером Миллером, хотя и зачем-то возобновила отношения с ним год назад, и в отместку за разрыв отношений он отказался оставлять хоть какое-то имущество. После того, как они вновь начали спать, он не включил маму и Оли в завещание, поэтому скоро мы окажемся на улице.

Просто чудесно!

В ванной стягиваю с себя корсет, смываю косметику и следы сегодняшнего дня, переодеваюсь и иду в комнату. Увидев своего маленького братика, лежащего на своей кровати и сжимающего плюшевого питомца обеими руками, я резко осознаю, что у Оли умер отец. Не мудак, не бывший нашей мамы, а папа, который изредка дарил свое драгоценное внимание сыну, но все равно был родителем и важной фигурой в жизни Оливера.

– Черт, – вслух ругаюсь я и тут же захлопываю рот.

Поздно: малыш начинает ворочаться и распахивает свои огромные голубые глаза. Потерев их, Оливер тихо спрашивает сонным голосом:

– Селена? Вы давно пришли?

Пытаюсь натянуть улыбку, подхожу к брату и, поправив его взъерошенные каштановые волосы, качаю головой:

– Нет, минут двадцать назад.

Мальчик хмурится, будто распознал, что я что-то скрываю. Мы с мамой обычно возвращаемся не намного раньше, но сегодня вместо полной смены мы просидели в полицейском участке. Оли приподнимается и тянется ко мне, прося взять его на руки. Я поднимаю его и глажу по спине, чтобы он уснул быстрее. Да и сама успокаиваюсь, обнимая самого лучшего шестилетнего мальчика во всем мире.

– Сел, можно я посплю с