Диего - Джинджер Талбот

А флирт с принцессой-девственницей? Об этом можно забыть. Умберто прикажет своим людям отрезать нам яйца и скормить их нам же, если мы хотя бы искоса посмотрим на нее.

Доната, ее телохранитель и шофер уже целый час находятся на территории дома. Мы с Клаудио прятались на кухне, надеясь, что они уйдут. Но одному из нас придется вежливо поболтать с Ее Королевским Высочеством и выяснить, пробудет ли она здесь все выходные. Потому что если так, это настоящая проблема. У меня в подвале связан парень по имени Винни, которого я должен попилить по частям, и если она войдет в разгар пытки, мне крышка.

И меня это бесит. Умберто послал меня сюда, чтобы разобраться с Винни, так что ему, блядь, следовало бы держать свою семью подальше. Он младший босс Северного Чикаго, подчиняющийся непосредственно Капо Анджело Калибри, и критика последнего, как дерьмово Умберто ведет дела, — отличный способ познакомиться с измельчителем древесины поближе. Сегодня, например, Умберто должен был встречаться с какими-то важными русскими шишками из другого города, чтобы обсудить возможность создания альянса. Вместо этого, как я случайно узнал, он находится в отеле на другом конце города по самые яйца в своей последней любовнице. Но если проболтаюсь об этом? Я захлебнусь собственной кровью.

Такова эта работа. Поколение посвященных мужчин, их избалованных жен и детей сменяет следующее. Детям, когда те становятся достаточно взрослыми, автоматически передают бразды правления, и им едва ли приходится доказывать свою состоятельность. А еще есть солдатос, рядовые, которые выполняют всю грязную работу. Мой отец был одним из них. Был. И, несмотря на то, что с ним случилось, или, скорее, из-за этого, я тоже. Тот факт, что дослужился до должности силовика, не означает, что в глазах элиты Синдиката я больше не являюсь простолюдином.

Клаудио замечает, что Доната идет в нашу сторону, и, нецензурно выругавшись, ставит пиво на стойку и уходит. Это даже к лучшему. Клаудио не силен в разговорах. Он ужасно прямолинеен, а когда вообще пытается заговорить, то оскорбляет большинство людей. Я ценю его честность, но в данный момент честность — последнее, что необходимо.

Общение с Донатой требует сдержанности и дипломатии. Это как раз по моей части. Это одна из причин, почему я поднялся так высоко, почему возглавляю команду из нескольких десятков преданных солдатос, почему подчиняюсь непосредственно высшему руководству.

Она направляется прямо ко мне и в кои-то веки действительно смотрит на меня. А мое тело, как и всегда, реагирует на ее близость. Кровь покидает мозг и устремляется на юг. Член становится твердым. И это совершенно нелогично, потому что на самом деле она мне не нравится, как и любой другой представитель элиты, если уж на то пошло.

И это каждый раз выводит меня из себя. Это дает ей власть надо мной, которой она не заслуживает. После наших столкновений, я всегда иду в бар, которым владею, чтобы перепихнуться с какой-нибудь девушкой и попытаться выкинуть из головы воспоминания о Донате.

И вот она здесь, в джемпере, который едва скрывает ее соблазнительные изгибы, смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Ее локоны медового цвета шелковым водопадом струятся по плечам, умоляя запустить в них пальцы. Мне хочется схватить ее за волосы и поставить на колени.

Блядь. Я должен перестать думать в подобном ключе. Только не о ней. Она не какая-нибудь маленькая шлюшка, которую может запятнать такой, как я.

— Привет, Диего, как дела?

Она впервые обратилась ко мне по имени. Замечаю, как она исподтишка оценивает меня. Знаю, многим девушкам нравится то, что они видят. Высокий, с безумно яркими голубыми глазами и в отличной физической форме.

— Хорошо, спасибо. Чем я могу тебе помочь? — сохраняю тон нейтральным, но отхожу на пару шагов назад, давая понять, что она вторглась в мое личное пространство. Она слегка морщит гладкий лоб и отступает на полшага. Сообщение доставлено.

Она бросает взгляд на Клаудио, который стоит в саду спиной к нам.

— Не хочу вас беспокоить, но, ребята, не могли бы вы помочь передвинуть комод в моей комнате?

— А разве твой телохранитель не может это сделать? — не могу открыто отказать, но не хочу находиться в одной комнате с Донатой и кроватью. К тому же Клаудио может сказать ей что-то такое, из-за чего у него будут большие неприятности.

Ее глаза слегка округляются, и она делает глубокий вдох.

— У него больная спина, — ух ты, она не умеет врать. Просто никудышная лгунья.

— Честно говоря, твоему отцу не понравится, если я останусь с тобой наедине, — говорю я.

Она закатывает глаза, как маленькая девочка, которой сказали, что она не может смотреть телешоу, потому что оно слишком страшное.

— Я все время остаюсь наедине со своим телохранителем. Я могу быть наедине с мужчиной, если ему доверяет отец. Это займет не больше двух минут. И вас будет двое, — она явно не собирается сдаваться. Стоит, склонив голову набок, и ждет с надменным видом девушки, точно знающей свое место в этом мире и понимающей, что я стою намного ступеней ниже.

Клаудио удаляется, направляясь к берегу озера, и я разрываюсь между тем, чтобы пойти за ним и рискнуть, что он оскорбит принцессу, и тем, чтобы остаться с ней наедине.

— Я справлюсь, — вздыхаю я, — мне не нужен Клаудио. Показывай дорогу.

Она мгновенно оживляется, ее лицо озаряет великолепная улыбка. Маленькая избалованная сучка, которая дуется, пока не добьется своего. Но, Боже мой, этот ее рот. Как я смогу сегодня работать, если только и буду представлять, как эти пухлые губы, обхватывают мой член?

— Спасибо! — вскрикивает она. «Да пошла ты», — говорю про себя так громко, что почти боюсь, что она меня услышит.

Пока бредем по дому, она не торопится, идет гораздо медленнее, чем нужно, по крайней мере, мне так кажется.

— Разве это не потрясающая картина? — она останавливается, чтобы полюбоваться пейзажем, висящим на стене. — Моя мама написала ее за год до смерти.

— Очень красивая, — говорю я, проходя мимо и едва взглянув на нее.

— Ты на самом деле даже не посмотрел, — говорит она с мягким укором. Она стоит перед картиной, и, очевидно, не двинется с места, пока не будет готова.

Серьезно?

Поворачиваюсь и смотрю на картину очень пристально в течение добрых двадцати секунд.

— Она прекрасна, — говорю я и не