Диего - Джинджер Талбот

— Не часто. А вот что я действительно люблю, так это готовить, — говорит она и издает смешок. — Вообще-то я люблю печь, а затем разрисовывать торты пищевыми красителями, какао и тому подобным. Папа иногда дарит их своим друзьям.

— Это здорово, — мне абсолютно похер. — Давай передвинем этот комод, ладно?

— О, конечно! — говорит она с удивленным видом, как будто забыла, что вообще просила меня об этом. И я начинаю сомневаться. Никогда не думал, что она из тех, кто любит играть в игры, и уж точно не предполагал, что она может попытаться подкатить ко мне, но она ведет себя так странно, что не могу представить, к чему еще это может привести.

Разве что ей просто скучно и хочется пообщаться с кем-то более близким по возрасту. Ей девятнадцать, мне двадцать четыре, а ее телохранителю слегка за сорок. Но не думаю, что она одинока. У нее есть друзья из колледжа, я видел, как она приводила их домой. Я иногда работаю там охранником.

— Итак, твой отец не упоминал, что ты заедешь, — говорю я, поднимаясь за ней по лестнице.

— О, мы с подругами собирались пойти за покупками, но одна сбежала, а другой пришлось уйти пораньше. Сегодня такой чудесный день, что я решила прогуляться по озеру. Не знала, что здесь кто-то есть, надеюсь, я вам не помешала.

— Вовсе нет, — отвечаю я. Пока мы идем в спальню, пытаюсь придумать вежливый способ спросить, как долго она пробудет здесь, но так, чтобы она не подумала, что я приглашаю ее остаться подольше.

Спальня слишком вычурна для нее. Покрывало как будто испестрено всеми видами кружев. Как она вообще может спать со всеми этими подушками в форме сердца? На деревянном полу — белый пушистый ковер, как будто кто-то освежевал сотню персидских кошек, а на стене — картины в пастельных тонах, изображающие пейзажи Италии. Спальня двенадцатилетней девочки. Типично для Умберто Розетти; ей девятнадцать, но ей не позволяют выбирать ни мебель, ни одежду, ни даже обувь, если уж на то пошло. Я в этом уверен. Как и все женщины посвященных, она не может быть самой собой; она лишь та, кем позволяет быть папочка.

И блядь, теперь я в спальне наедине с Донатой Розетти. Это плохо. Несмотря на то, что она сказала, сомневаюсь, что ее папе это понравится.

И я не могу не вспомнить о бедном Альберто. Который вот уже как полгода мертв.

Он имел несчастье работать на одного из чикагских посвященных — Риккардо. У Риккардо есть жирная, похотливая сучка-дочь по имени Фауста, которая любит забираться на всех папочкиных сотрудников. Насколько мне известно, ей, по крайней мере, трижды, восстанавливали девственную плеву у сомнительного доктора, к которому ходят все распутницы мира мафии, прежде чем выйти замуж.

Альберто был хорошим парнем. У него были жена и маленькая дочка. К несчастью для него, он был еще и красавчиком с накачанным телом. Он признался мне, что Фауста положила на него глаз, и я посоветовал ему немедленно подать прошение о переводе. Он сказал, что уже пробовал, но не смог придумать достаточно веской причины, и Риккардо отказал ему. На этой работе отставка — не выход.

У Альберто не было ни единого шанса. Неважно соглашается он или отказывается, ему крышка. Один из подчиненных Риккардо отказал Фаусте, когда она начала к нему приставать, и она пожаловалась папочке, что тот ущипнул ее за задницу. На следующий день он исчез.

Так что Альберто был покойником с той минуты, как Фауста решила, что хочет его. Насколько я слышал, Риккардо застал их с Фаустой целующимися в кладовой, и Фауста тут же отпрыгнула от него и закричала, что тот пытался ее изнасиловать.

Фаусту срочно отвезли к гинекологу, чтобы убедиться, что она все еще девственница. А что касается Альберто? Кусочки Альберто в течение следующих нескольких недель плавали на поверхности озера Мичиган. Части тела были покрыты ожогами от сигарет и кислоты. Эта новость была на первых полосах газет; один из людей Риккардо анонимно обзвонил все издания. Жена Альберто бежала из города вместе с ребенком. Они не взяли с собой ничего, кроме одежды, и скрылись. Я до сих пор тайком передаю деньги ее родителям, чтобы они отдали их ей, что, вероятно, является глупым риском с моей стороны.

Конечно, Риккардо мог бы сделать так, чтобы Альберто просто исчез, и никто бы никогда не смог обнаружить его, но это бы не дало того же эффекта.

Комод тяжелый, и Доната настаивает на том, чтобы вытащить все ящики, чтобы «помочь» мне, хотя я стою и утверждаю, что все в порядке, и она не обязана этого делать. Она болтает без умолка, а я не особо-то и слушаю. Представляю, как она склоняется над кроватью, широко раздвигая для меня ноги, когда я шлепаю ее по упругой попке. Мне нравится грубость. Хочу, чтобы и ей это нравилось, хочу запятнать ее чистую душу и сделать такой же грязной, как у меня.

Доната заставляет меня вытаскивать ящики не один раз, а целых три. Три. И наконец-то она довольна.

Все это время Винни находится внизу, в звуконепроницаемом подвале, привязанный к стулу, который стоит на брезенте перед столом, заваленным инструментами. Это еще не самое страшное: он, наверное, ссытся и срется от ужаса в буквальном смысле слова. Вот почему мы с Клаудио и поднялись наверх — дали ему немного посидеть и попотеть.

Это лучший способ сломить человека не только физически, но и психологически. Смотрю на это, как на подготовку мяса перед нарезкой. Мы немного потрепали его перед тем, как приехать сюда, сломали нос, подбили глаза, но это была лишь закуска к тому шведскому столу боли, который мы собираемся для него накрыть.

Но все же. Доната сказала, что это займет не больше двух минут. А прошло уже пятнадцать.

Когда ее наконец-то устраивает расположение комода, ей, конечно же, требуется помощь задвинуть все ящики на место.

Все это время я вдыхаю ее сладкий аромат и слушаю, как она тяжело дышит, возясь с ящиками. Мой член настолько твердый, что может стереть бриллианты в порошок. Мои яйца синее, чем у папы Смурфа. А поскольку у меня запланирован многочасовой сеанс пыток, как только я смогу сбежать от маленькой мисс Драгоценность, скорого облегчения не предвидится.

И когда я уже направляюсь