С 23 февраля, товарищ генерал - Елена Сергеева

Небольшой, сухой, совершенно отчетливый щелчок статического электричества. Что-то вроде крошечной молнии, которая проходит не по коже, а где-то глубже, задевая «провода», которые не должны были тут оказаться.

Отдергиваю руку, будто обожглась. Он тоже резко убирает свою, едва успевая перехватить ватку. Растерянно смотрю, как он прижимает ее к ягодице, снова отворачиваясь к окну.

Стою пару секунд, глядя на пижаму, туго обтягивающую мощные широчайшие плечи, на затылок, посеребренный временем, чувствуя, что сердце стучит чуть быстрее, а в горле пересохло.

Мистика какая-то.

Вытаскиваю себя за шиворот из накрывших эмоций и машинально собираю инструменты. Звон шприца в металлический лоток для меня звучит просто оглушительно.

— Сейчас ложитесь, — говорю я, и голос мой звучит хрипловато. — Давление будут контролировать даже ночью. Не вставайте без необходимости.

Он ничего не отвечает.

Выхожу из палаты, тихо закрываю дверь, но в носу остается смесь запаха его одеколона и спирта, а в пальцах — призрачное, теплое эхо его прикосновения и этот дурацкий, ничтожный, но такой яркий разряд.

Встряхиваю головой, пытаясь сбросить наваждение, но в голове остается и навязчиво стучит один вопрос, смешной и неуместный, от которого хочется засмеяться или выругаться:

«Что это вообще было?!»

Глава 2

Трубка падает на базу с глухим стуком, окончательно перерезая последнюю ниточку связи с тем кошмаром, что зовется моей личной жизнью.

Стою секунду, упираясь ладонями в холодный стол в своем кабинете, и пытаюсь прийти в себя.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

«Все эмоции и проблемы оставь за дверью», — шепчу сама себе как заклинание. «Здесь ты не раздавленная дура, не бывшая жена, а доктор Ковалева. На работе только работа».

Застегиваю белый халат — свою униформу, можно даже сказать броню, стягиваю волосы в тугой хвост на затылке. Щелчок застежки звучит как взвод курка.

Все. Я готова.

И в этот момент, как по заказу, дверь распахивается, впуская вихрь отрицательных эмоций, который вносит Настя, младшая медсестра.

Смотрю на нее: глаза — два испуганных блюдца, щеки пылают, руки дрожат.

Что опять стряслось?!

— У нас ЧП, Люба Михайловна! — выдыхает она, задыхаясь.

— Что?!

— Ваш… то есть, наш генерал…

Во мне что-то тяжело и устало опускается.

Опять?!

Вроде с уколами решили.

Неужели вселенская ирония снова сегодня работает сверхурочно?!

Неужели нельзя было дать мне хотя бы полчаса тишины, чтобы отойти от собственных проблем?

— Что на этот раз? — спрашиваю я, и мой голос уже звучит ровно.

Настя испуганно оглядывается, будто собирается поведать мне страшную тайну, и шепчет:

— Ему передачу принесли.

Смотрю на нее, как на ненормальную.

— И что? В чем проблема?

Она всплескивает руками.

— Да вы не поняли! — Настя почти плачет от отчаяния. — Там же бутылка коньяка! «Курвуазье», кажется! Он сказал — будет отмечать.

Заторможенно смотрю на сотрудницу, а потом во мне поднимается такая волна абсолютного, исчерпывающего бешенства, что даже усталость отступает.

Коньяк?!

Передачка?!

При его-то давлении!

При его-то сосудах, которые на ангиограмме выглядели как старые, заросшие бобровыми плотинами трубы!

При риске «рвануть», о котором я ему вчера вещала самым серьезным тоном!

У меня тут же перед глазами начинают плыть красные пятна. Не метафорически. А буквально. От недосыпа, от накопившегося стресса, от этого последнего, идиотского, самоубийственного поведения больного, который не дает мне нормально работать.

— Он что, совсем… — начинаю я, но слова застревают в горле.

Резко стартую из кабинета и целенаправленно марширую по коридору. Каблуки отбивают на паркете яростную, дробную чечетку, так что санитары шарахаются в стороны, боясь попасть мне под раздачу. Даже воздух позади меня, скорее всего, искрит.

Подхожу к ВИП-палате. Дверь приоткрыта.

Не стучу, а врываюсь.

— Самойлов! — мой голос снова режет воздух. — Что вы опять устаиваете?!

Генерал не спеша оборачивается. Сканирую его лицо. Оно совсем не багровое, а вполне себе здоровое, даже отечности нет.

Неплохо.

— Любовь Михайловна, вы вовремя, — произносит он, как будто я пришла на чай. — Присоединяйтесь. Я вас угощу.

Самойлов указывает на стул, скромно стоящий у тумбочки, а я смотрю на открытую бутылку коньяка, на чашку с темной жидкостью и закуску, лежащую рядом.

От возмущения у меня буквально отвисает челюсть. Ненадолго. Слишком много драмы сегодня за день.

— Вы с ума сошли?! — спрашиваю я, вкладывая в свой голос все возмущение, так что в тишине это как тонна неразорвавшегося динамита. — Вы вообще в курсе, что у вас в крови творится? Что тромб может оторваться от одной такой «праздничной» дозы? Что я тут, извините, стараюсь, чтобы вы не отправились к праотцам раньше времени, а вы…

Генерал отставляет стакан.

— Вы о чем?

— Я о вашем «чаепитии»! — начинаю еще больше повышать голос. Меня бесит, что он не только ведет себя как несознательный человек, но и отрицает очевидное.

— А в чем проблема? Сегодня, между прочим, праздник.

— Какой еще праздник? — вырывается у меня. — День святого… Игнатия Антиалкогольного?

Пациент смотрит на меня растерянно, а потом уголок его рта дергается. Кажется, он пытается сдержать улыбку.

Этого еще только не хватало.

Что я такого смешного сказала?!

— Двадцать третье февраля, — произносит Самойлов с невозмутимой генеральской важностью. — День защитника Отечества. Для военного человека — дата. Не отметить — нельзя.

Вот оно. Апогей мужской логики, доведенной до абсурда.

Праздник. Значит, можно травить себя ядом. Можно плевать на все диагнозы, на врачей, на собственную жизнь. Потому что традиция, потому что статус, потому что так положено.

— Значит, праздник, — говорю я, и в моем голосе появляется сладкая, ядовитая интонация. — Знаете что? Давайте лучше в подарок на двадцать третье февраля я пропишу вам отличный курс капельниц. Магния, например. Он отлично поднимает настроение, причем без риска инсульта.

Генерал молчит секунду, потом его брови медленно ползут вверх.

— Вот я говорю серьезно, а вы… — начинает он, и в голосе снова появляются нотки привычного начальственного раздражения.

— А я, — перебиваю его, выдерживая паузу, — тоже говорю абсолютно серьезно.

Опускаю руку в глубокий карман своего халата, и мои пальцы натыкаются на то, что всегда лежит там на случай гипогликемии у коллег или внезапной слабости.

Достаю. Смотрю на свою находку.

Это обычная шоколадка с высоким содержанием какао-бобов. Чуть-чуть подмятая, немного теплая от тела, но закрытая.

Протягиваю ее ему.

— Держите, товарищ генерал, — говорю четко, по слогам. — Поздравляю вас с двадцать третьем февраля. Настоятельно рекомендую к употреблению вместо запрещенного в стационаре вещества, ибо никакой алкоголь у нас распивать нельзя. Это не обсуждается. Это закон. Устав по-вашему.

Самойлов смотрит то на шоколадку в моей