Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

Я молчала. Он сделал шаг внутрь.

— Ты хотя бы понимаешь, во что втянула нас всех? — прошипел он едва слышно. — Уже полдома шепчется, что тебя нашли с мужчиной. Мать не выходит из комнаты. Отец бледнее покойника. А лорд Каэлин…

Он осёкся.

— Что лорд Каэлин? — спросила я.

Брат — а это, видимо, был брат — сжал челюсть.

— Он всё равно приехал в храм. После такого. Это либо честь, либо приговор, и я до сих пор не понял, что хуже.

Он смотрел так, словно хотел встряхнуть меня, заставить оправдаться, вернуть вчерашний день обратно. Но я не могла. Я вообще здесь была чужой.

— Ты веришь, что я виновата? — спросила я неожиданно даже для себя.

Он моргнул. Наверное, Элинария не задавала таких вопросов. Или не умела смотреть прямо, не опуская глаз.

— Уже не имеет значения, во что я верю, — глухо произнёс он. — Идём.

Он отвернулся первым. Когда дверь закрылась, служанка подала мне тонкую фату.

— Вы готовы, леди.

Нет. Ни черта я не была готова. Но я взяла фату и накинула её сама.

Коридоры замка тонули в белом камне, гобеленах и людском шёпоте. Пока мы шли к храму, я кожей чувствовала взгляды. Слуги кланялись слишком низко, гости отводили глаза слишком быстро, а некоторые, наоборот, смотрели с плохо скрытым голодным любопытством. Им всем уже рассказали историю. И никто не ждал от неё счастливого конца. Опозоренная невеста идёт под венец.

Я невольно стиснула пальцы. Если бы прежняя Элинария действительно что-то сделала — ладно. Но всё внутри меня упрямо восставало против этой версии. Слишком удобно. Слишком вовремя. Слишком похоже на подставу.

У широких дверей храмовой галереи брат остановился.

— Последний шанс, — сказал он, не глядя на меня. — Скажи только одно: это правда?

Я посмотрела на него. Он был зол. Напуган. Измотан. Но под всем этим всё-таки жила надежда — крошечная, почти стыдная. Ему хотелось, чтобы сестра не оказалась тем, кем её уже объявили.

— Нет, — ответила я.

Это было правдой. Моей правдой. И, почему-то, правдой той девушки тоже.

Он коротко выдохнул, будто на мгновение ему стало легче. А потом двери распахнулись.

Сначала я увидела свет. Высокие витражи заливали храм холодным синим сиянием. Серебряные чаши, белые ленты, венки из зимних цветов, ряды знати по обе стороны прохода. А потом — его.

Лорд Каэлин стоял у алтаря в чёрном церемониальном одеянии, будто траур и свадьба для него были одним и тем же цветом. Высокий. Широкоплечий. Непозволительно красивый той опасной красотой, которая сразу заставляет держать дистанцию. Тёмные волосы были убраны назад, подчёркивая жёсткую линию скул. Лицо — словно из камня. Ни тени смущения. Ни тени сочувствия. Только холод.

Его взгляд встретился с моим — и по позвоночнику как будто провели тонким лезвием. Этот мужчина знал о скандале. Ясно знал. Но всё равно пришёл. Не потому, что простил. Потому, что собирался довести дело до конца.

Музыка оборвалась. По залу прокатился шёпот. Я двинулась вперёд. Шаг. Ещё один. Фата мягко касалась плеч, платье шуршало по камню, гости следили за каждым движением. Где-то на третьем шаге я поняла, что больше не слышу ничего, кроме собственного сердцебиения. Не упасть. Не дать им увидеть страх. Не позволить этому телу снова стать жертвой.

Когда я остановилась рядом с Каэлином, он даже не подал мне руки. Священник, седой и сухой, начал церемонию голосом человека, которому самому неловко произносить слова о святости союза в такой обстановке. Я почти не слушала. Чувствовала только присутствие мужчины рядом. Его молчание. Его отстранённость. Его злость, такую плотную, что она казалась почти осязаемой.

— Леди Элинария, — раздалось наконец, — согласны ли вы вступить в этот союз?

По залу прокатилось напряжение. Все ждали. Наверное, ещё одного скандала. Слёз. Истерики. Обморока. Я подняла глаза. Каэлин смотрел прямо перед собой. На меня — ни разу. И почему-то именно это меня разозлило. Не презрение. К нему я была готова. А то, что меня здесь уже не считали человеком. Только проблемой. Позором. Неприятной обязанностью.

— Согласна, — произнесла я чётко.

Священник кивнул и повернулся к жениху.

— Лорд Каэлин, согласны ли вы…

— Согласен, — отрезал он прежде, чем тот договорил.

По рядам пробежал едва слышный вздох.

Потом священник взял серебряную чашу с брачной печатью. Узкая лента, сплетённая из светлого металла и тёмных нитей, казалась живой. Когда её поднесли к нашим рукам, у меня вдруг заломило ладонь — ту самую, порезанную. Я поморщилась.

— Протяните руки, — велел священник.

Я подчинилась. Каэлин — тоже.

В тот миг, когда брачная печать коснулась нашей кожи, воздух в храме дрогнул. Сначала я подумала, что мне показалось. Но потом серебро вспыхнуло. Не мягко. Не ровно. А резко, ослепительно, так, что кто-то в первых рядах вскрикнул.

Холод пронзил меня до костей. А следом — жар. Дикий, невозможный, будто внутри чужого тела внезапно распахнули раскалённую дверь. Перед глазами мелькнуло что-то чужое: снег, чёрные башни, женская фигура в окне, мужской голос — «беги» — и тёмное пятно на белом подоле.

Я ахнула и чуть не вырвала руку, но печать уже сомкнулась.

Зал загудел. Священник побледнел. Каэлин резко повернул голову и впервые посмотрел на меня по-настоящему. Без скуки. Без ритуальной вежливости. С насторожённым, острым вниманием.

На нашей коже медленно проступал знак брачного союза — тонкий серебряный узор, похожий на переплетённые ветви и пламя. И он светился слишком ярко.

— Что это значит? — прошептал кто-то сзади.

Я не знала. Но знала другое: обычной, тихой жертвой мне уже не быть.

Священник судорожно сглотнул и всё же закончил обряд. Голоса в зале были похожи на ветер в сухих листьях — тихие, злые, любопытные. Когда церемония завершилась, Каэлин наклонился ко мне так близко, что я почувствовала холод его дыхания у виска.

— Что ты сделала? — произнёс он едва слышно.

Я повернула голову и встретила его взгляд. Слишком тёмный. Слишком внимательный. Слишком опасный.

— Ничего, милорд, — ответила я так же тихо. — Я только пришла в себя.

Его глаза на секунду сузились. Кажется, он решил, что это дерзость.