Развода не будет! Мандаринка для генерала - Злата Загорская

плечах, но грел спину. На ноги пришлось надеть три пары чулок и единственные кожаные ботинки, которые нашлись на дне шкафа. Подошва у них была тонкая, как картонка.

В зеркале отразилось нечто среднее между городской сумасшедшей и пугалом, сбежавшим с огорода. Зато дрожь немного унялась.

— Идем знакомиться с новым домом, — скомандовала я себе. — Нужно найти кухню, найти дрова и понять, почему этот дом выдувает тепло, как дырявое ведро воду.

Я вышла в коридор. Стылый Дол оправдывал свое название. Коридор встретил меня могильной тишиной и запахом сырости. Сквозняк здесь был такой, что пламя свечи, которую я прихватила с собой (спички нашлись на каминной полке, слава богу), плясало как бешеное.

Я провела рукой по стене. Камень ледяной, влажный.

— Плесени нет, уже хорошо, — прокомментировала я в пустоту. — Но швы кладки выветрились. Утепления ноль.

Я спускалась по широкой лестнице, перила которой были покрыты слоем пыли. Дом был огромен и пуст. Портреты каких-то суровых мужиков в мундирах (видимо, предки моего мужа) смотрели на меня с осуждением. Мебель была накрыта серыми чехлами, создавая удручающе унылую картину.

Внизу, в холле, ситуация была еще хуже. Огромные входные двери имели щели толщиной в палец. Ветер надул через них на паркет маленький сугроб.

— Тепловая завеса отсутствует, тамбур не работает, — фиксировала я. — Кто так строит на Севере? Идиоты.

Я уже собиралась свернуть налево, откуда тянуло запахом гари и вареной капусты (кухня!), как вдруг заметила странную дверь в конце правого крыла. Она отличалась от остальных. Двойная, стеклянная, с арочным сводом. Стекла были мутными от грязи и морозных узоров.

Сердце агронома пропустило удар. Стеклянная дверь в доме девятнадцатого века (или какой тут год?) могла вести только в одно место.

Я забыла про голод. Я подошла к двери и с усилием, навалившись плечом, толкнула створку. Петли жалобно взвизгнули, осыпав меня ржавчиной.

Я шагнула внутрь и замерла. Это был Зимний сад. Точнее, его труп.

Помещение было вытянутым, с высоким стеклянным потолком, через который сейчас едва пробивался серый дневной свет. Половина стекол была разбита и заколочена досками, сквозь которые весело сыпал снег. Здесь было лишь немного теплее, чем на улице, видимо, одна стена примыкала к кухне или печной трубе.

Вокруг царила разруха. Разбитые глиняные горшки, перевернутые кадки, сухие, скрюченные стебли некогда роскошных пальм и фикусов. Всё было мертво. Земля в горшках превратилась в камень.

— Варвары, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Для меня, человека, который мог заплакать над сломанной веткой яблони, это зрелище было страшнее любого фильма ужасов. — Загубить такую коллекцию...

Я медленно шла между рядами мертвых растений. Вот это был, кажется, лавр. А это олеандр. Всё вымерзло. Я пнула носком ботинка пустую лейку. Звон эхом разлетелся под куполом.

В самом дальнем углу, там, где стена была теплой на ощупь (видимо, за ней проходил дымоход кухни), стояла огромная, треснувшая деревянная кадка. В ней торчало что-то корявое, колючее и на вид совершенно безнадежное. Куст высотой мне по плечо. Листьев почти не осталось, ветки серые, сухие.

Но что-то меня остановило. Я подошла ближе. Это был цитрус. Дикий, старый, заброшенный. Я сняла перчатку (которую нашла в кармане жакета) и коснулась ветки. Кора была грубой. Я подцепила ногтем верхний слой. Под серым налетом смерти тускло блеснула зеленая полоска камбия.

— Живой... — прошептала я, не веря своим глазам.

Дерево спало. Оно ушло в глубокий анабиоз, спасаясь от холода, сбросило листву, замедлило все процессы, но оно было живо. Корни, укрытые в огромном объеме земли в кадке, не промерзли до конца благодаря близости к теплой стене.

Я огляделась. Помещение было ужасным, но... у него был потенциал. Стеклянный купол давал свет. Стену можно нагреть. Щели заткнуть. В голове, где еще пять минут назад билась только мысль не сдохнуть, вдруг закрутились шестеренки профессионального азарта.

— Ну что, приятель, — я погладила колючую ветку. — Кажется, мы с тобой тут единственные, кто не хочет сдаваться.

В этот момент за спиной раздался грохот и звон битой посуды.

— Боги светлые! Призрак!

Я резко обернулась. В дверях стояла Матильда. У ее ног валялся поднос, а в луже кипятка плавали осколки чашки и какие-то сухари. Она смотрела на меня, вытаращив глаза, и крестилась.

Глава 3

Матильда все еще хватала ртом воздух, переводя взгляд с меня на лужу на полу. Видимо, старая Элеонора при виде такого устроила бы истерику с битьем уцелевшей посуды, а новая стояла в нелепом многослойном наряде и просила навоз.

— Оставьте осколки, — скомандовала я, переступая через лужу. — Идем на кухню. Здесь слишком холодно для разговоров. И надеюсь, в кастрюле осталось еще хоть что-то съедобное, потому что мой желудок вот-вот начнет переваривать сам себя.

Кухня встретила меня благословенным теплом. Огромная печь занимала полстены и была единственным живым сердцем этого ледяного склепа. Пахло здесь, правда, не розами - кислой капустой, старым жиром и специями, но после минус пяти в спальне этот теплый запах казался мне ароматом рая.

Я рухнула на грубую деревянную лавку у стола. Матильда, семенящая следом, с опаской поставила передо мной глиняную миску.

— Овсянка, ваша светлость. На воде. Соли, простите, кот наплакал.

Я заглянула в миску. Серая, клейкая масса, похожая на обойный клей.

— Роскошно, — буркнула я, зачерпывая ложкой эту субстанцию. На вкус это было так же ужасно, как и на вид, но тепло разлилось по телу, возвращая способность соображать. — Садись, Матильда.

Служанка замерла у печи, вытирая руки о передник.

— Не положено, ваша светлость...

— Я сказала: садись. Шея болит на тебя снизу вверх смотреть.

Она бочком присела на край табурета, готовая в любой момент сорваться и бежать.

— Итак, — я проглотила очередной комок. — Давай начистоту. Я вчера, похоже, сильно ударилась головой. Память отшибло напрочь. Помню только, что меня зовут Элеонора и я замужем за генералом, который меня не переваривает. Остальное как в тумане. Так что докладывай.

— Что докладывать-то? — Матильда подозрительно прищурилась.

— Что у меня есть? Ресурсы. Люди. Деньги. Еда. Кто остался в поместье?

Матильда вздохнула, поняв, что скандала не будет, и начала загибать толстые пальцы:

— Ну, я осталась. Ключница, кухарка и горничная в одном лице, прости господи. Бертс еще...

— Бертс? — перебила я.

— Конюх наш. Ворчлив, как старый