Развода не будет! Мандаринка для генерала - Злата Загорская

— Конюх есть, это отлично, — кивнула я, ставя ментальную галочку. Физическая сила. — А лошади? Сколько их? Одна хоть есть?

— Обижаете, ваша светлость, — фыркнула Матильда. — Четыре головы стоят. Два мерина упряжных, чтоб воду возить да дрова, и жеребец генеральский, Гром, которого он тут на постой оставил, больно норовистый. Ну и кобылка старая, Звездочка.

Четыре лошади. Я едва не поперхнулась овсянкой от радости. Четыре крупных животных - это же фабрика по производству органики! Это тонны тепла и удобрений, которые пропадают зря!

— Отлично, — выдохнула я. — Дальше. Деньги?

Матильда помрачнела и отвела взгляд.

— Так нету денег-то. Вы ж последнее содержание, что генерал на месяц прислал, третьего дня проиграли заезжему гусару. Всё подчистую. У меня в кубышке отложено медяков десять на соль да на свечи, и всё. Следующий обоз с провизией от генерала только через три недели будет.

Я отложила ложку. Аппетит пропал. Три недели. Без денег. В доме, который вымораживается за час.

— Запасы продуктов? — сухо спросила я.

— Два мешка репы, мешок муки - правда, там долгоносик завелся, просеивать надо. Бочка квашеной капусты. Немного солонины, но она жесткая, как подошва. Масло закончилось вчера. Чай только травяной.

— А свежее? Лук? Зелень? Морковь?

— Побойтесь богов, зима на дворе! — всплеснула руками Матильда. — Откуда ж свежее?

Я посмотрела на свои руки. Нет уж. Я агроном. Я не позволю себе и людям вокруг загнуться без витаминов, имея под боком застекленное помещение. И то дерево... Цитрус. Я не знала, зачем он мне, но мысль о том, что живое существо медленно умирает в холоде, была невыносима. Если я могу спасти его - я спасу. А заодно посажу лук. Зеленое перо вырастает за две недели. Это хоть какие-то витамины.

— Значит так, — я выпрямилась, и голос мой зазвучал жестко. — Первое: карты, кости и всё, во что можно играть, собрать и сжечь. В доме объявляется режим строгой экономии. Второе: зови Бертса. Прямо сейчас. Пусть берет лопату, тачку и вилы.

— Зачем вилы-то? — испугалась служанка. — Кого колоть собрались?

— Никого. Мы идем чистить конюшни.

— Вы?! — у Матильды глаза полезли на лоб. — Ваша светлость, да вы в своем уме? Ручки белые марать?

— Плевать на ручки. Мне нужен навоз, Матильда. Много навоза. Четыре лошади производят достаточно тепла, чтобы мы не замерзли и вырастили себе еду.

— Еду? Из навоза? — она смотрела на меня с суеверным ужасом.

— На навозе, Матильда. Мы запустим отопление в Зимнем саду. Я посажу там лук, репу на зелень, всё, что найдем проросшего в погребе. И то дерево... я его выхожу.

Матильда открыла рот, закрыла, перекрестилась.

— Белены объелась, точно... Дерево она выхаживать будет. Сдохло оно, барыня!

— А вот это мы еще посмотрим, — я встала. — И найди мне нормальную одежду. Штаны Бертса, если придется. Или старый мундир деда, мне все равно. Я иду в конюшню.

Я схватила со стола черствую горбушку хлеба, сунула в карман.

— Марш за Бертсом! Скажи, если не придет, я сама за ним явлюсь.

Глава 4

Матильда умчалась, что-то бормоча под нос про совсем умом поехавшим господ, а я, не дожидаясь обещанных штанов, направилась обратно в Зимний сад. Время не ждало. Каждая минута на морозе убивала то немногое живое, что там осталось.

Вернувшись в стеклянный склеп, я первым делом оценила фронт работ.

— Так, — выдохнула я, выпуская облачко пара. — Глаза боятся, а руки делают.

Я засучила рукава стеганого жакета, рискуя обморозить запястья, и взялась за ближайшую кадку с мертвой пальмой. Она весила тонну. Земля промерзла в камень, само дерево высохло.

— Прости, дорогая, — прохрипела я, наваливаясь всем весом, чтобы опрокинуть горшок. — Ты пойдешь на растопку.

Грохот упавшей кадки в тишине прозвучал как выстрел пушки. Я начала оттаскивать сухие ветки в кучу у входа. Работа согревала лучше любой печки. Через десять минут я уже взмокла под своими капустными слоями одежды, несмотря на то, что изо рта шел пар. Я сгребала осколки глины, вытряхивала землю в одну кучу (пригодится для смеси), а сухие стебли ломала об колено.

Руки, нежные ручки Элеоноры, саднило. Я сломала ноготь, потом второй, расцарапала кожу о шипы какой-то мертвой розы, но даже не остановилась. Злость отличное топливо. Я злилась на генерала, на холод, на этот дурацкий мир и на саму себя за то, что умерла на трассе.

— Кхм.

Звук был таким громким и нарочитым, что я вздрогнула и выронила охапку сухостоя. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял мужик. Невысокий, коренастый, с лицом, похожим на печеное яблоко, и седой бородой. Одет он был в овчинный тулуп, от которого за версту разило конским потом и махоркой.

Бертс. Он смотрел на меня не с почтением, а с тяжелой, усталой насмешкой. Как смотрят на нашкодившего ребенка, который решил поиграть во взрослого.

— Матильда сказала, барыня белены объелась, — проскрипел он вместо приветствия. Голос у него был глухой, как из бочки. — Говорит, навоз вам подавай. А я гляжу - вы тут погром устроили. Решили последние горшки побить, чтоб уж наверняка?

Я выпрямилась, отряхивая ладони от земли. Грязь черными полосами легла на дорогой бархат жакета, но мне было плевать.

— Это не погром, Бертс. Это расчистка территории.

— А толку-то? — он сплюнул на пол, прямо на паркет у порога. Демонстративно. — Стекляшки битые, крыша дырявая. Тут только волков морозить. Бросьте вы это, ваша светлость. Идите в спальню, под одеяло. Авось генерал сжалится, заберет вас по весне... или похоронит.

В его голосе не было жалости. Только констатация факта. Для него я была пустым местом. Капризной куклой, которая сейчас начнет топать ножкой.

Я подошла к нему вплотную. Пришлось задрать голову - несмотря на низкий рост, он казался скалой.

— Значит так, Бертс, — тихо сказала я. — Генерал меня не заберет. И хоронить меня рано. Ты видишь вон ту кадку в углу?

Я указала пальцем на мой мандариновый проект.

Конюх лениво повернул голову.

— Ну вижу. Сушняк. На растопку сгодится.

— Это