Развода не будет! Мандаринка для генерала - Злата Загорская

Бертс хмыкнул, прищурив выцветшие глаза:

— Гадят, вестимо. Только говно не греет, барыня, если его не поджечь. А мокрый навоз не горит.

— Ты когда-нибудь видел, как парит навозная куча на морозе, Бертс? — я смотрела ему прямо в глаза, включив режим строгого прораба. — Свежий конский навоз при гниении дает температуру до семидесяти градусов. Если мы уложим его слоями, перемешаем с соломой и засыплем землей, он будет греть эту оранжерею лучше любого камина два месяца подряд. Это называется биотопливо, Бертс. Хотя для тебя это просто горячая куча.

Конюх моргнул. Ухмылка медленно сползла с его лица. Он, видимо, ожидал чего угодно - криков, слез, приказа запрячь тройку и везти меня в город. Но лекции по термодинамике навоза он точно не ждал.

— Семидесяти? — недоверчиво переспросил он.

— До семидесяти. Руку обожжешь, если сунешь. Мне нужно, чтобы ты сейчас взял тачку и начал возить навоз из конюшни сюда. Складывать будем вдоль вон той стены. Плюс мне нужны доски, чтобы заколотить дыры в окнах, и солома. Много соломы.

Он молчал, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Потом перевел взгляд на мои исцарапанные, грязные руки. На сломанные ногти. На решительно сжатые губы.

— А не сдюжите, — вдруг сказал он, но уже без прежней издевки. — Вонять будет. Грязища. Не барское это дело, в дерьме ковыряться. Генерал узнает - шкуру с меня спустит.

— Генерал узнает, когда будет есть свежий зеленый лук в феврале, — отрезала я. — А если не сдюжу, так тебе же меньше работы потом, могилу копать.

Бертс крякнул. Кажется, черный юмор пришелся ему по душе. Почесал затылок под шапкой.

— Лук, говорите... Тачка у меня одна, колесо скрипит, — проворчал он наконец, отлепляясь от косяка. — Вилы сами возьмете, или мне еще и нянькой быть?

— Сама возьму. И штаны свои старые дай. В юбках я в тачке запутаюсь.

Бертс окинул меня взглядом с головы до пят, хмыкнул в бороду, и в глазах его мелькнула искра чего-то похожего на уважение.

— Штаны... Ишь ты. Найдутся штаны. Портки запасные есть. Только уговор, барыня: если начнете ныть, что воняет, я тачку бросаю и ухожу. Я конюх, а не скоромох.

— Договорились.

— Ну тады ждите. Привезу вам навоз.

Он развернулся и, тяжело топая валенками, пошел прочь. Я выдохнула и прислонилась спиной к ледяной стене. Ноги дрожали от напряжения. Первый раунд выигран. Я нашла рабочую силу.

Осталось самое сложное - превратить этот ледяной ад в райский сад с помощью кучи навоза и ослиного упрямства. Я повернулась к своему дереву.

— Слышал? — шепнула я ему. — Скоро тебе станет тепло.

Глава 5

Бертс вернулся минут через десять. В руках он держал сверток из грубой мешковины.

— Вот, — буркнул он, кидая сверток на пол. — Портки сына моего младшего. Он в город уехал, а добро осталось. Великоваты будут, зато не жалко.

Я развернула добычу. Штаны были из плотной, жесткой ткани. К ним прилагалась рубаха такого размера, что я могла завернуться в неё раза три или даже четыре.

— Идеально, — кивнула я.

Переодевание заняло две минуты. Я безжалостно скинула бархатный жакет и юбки прямо на кучу мусора. Штаны пришлось подвязать под грудью найденной веревкой, а рукава рубахи закатать до локтей. От леди Элеоноры не осталось и следа. Со стороны я выглядела как Гавроша-переросток.

— Ну, понеслась, — скомандовала я сама себе.

Работа закипела. И это была не красивая работа из глянцевых журналов про садоводство, где леди в модных шляпках срезают розы. Это была война.

Сначала мы забаррикадировали периметр. Бертс притащил доски и молоток. Мы заколачивали разбитые секции стекла, не жалея гвоздей.

— Матильда! — кричала я, перекрывая стук молотка. — Тащи старые шторы, тряпки, всё, что не жалко!

Служанка, причитая, приволокла охапку изъеденных молью бархатных портьер. Мы рвали их на полосы и конопатили щели. Я затыкала дыры с остервенением, чувствуя, как сквозняк, гулявший по залу, начинает слабеть.

А потом привезли мое сокровище.

Первая тачка с навозом въехала в оранжерею торжественно, как карета императрицы. Запах ударил в нос - густой, аммиачный, тяжелый. Матильда, стоявшая у входа с ведром горячей воды, зажала нос передником и позеленела. Меня же этот запах только взбодрил. Для агронома это запах азота, фосфора и калия.

— Вываливай здесь! — скомандовала я, указывая на траншею, которую я наспех расчистила вдоль каменной стены. — Будем делать слоеный пирог.

Бертс перевернул тачку. Тяжелая, влажная масса шлепнулась на пол.

— Солому! — крикнула я, и схватила вилы - тяжелые, с непривычки они казались свинцовыми. А затем начала раскидывать навоз, перемешивая его с сухой соломой, которую Бертс принес следом.

— Зачем мешать-то? — прокряхтел конюх, вытирая пот со лба. Ему тоже стало жарко.

— Чтобы горело! — объясняла я, не останавливаясь. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. — Чистый навоз слежится и затухнет. А солома даст воздух. Бактериям нужен воздух, чтобы жрать органику и выделять тепло. Лей воду!

Матильда, зажмурившись, плеснула кипятком из ведра прямо в кучу. Пар рванул вверх белым столбом, окутав нас туманом. Вонь усилилась стократно.

— Боги милосердные, мы тут все угорим! — взвыла служанка.

— Не угорим, а согреемся! Еще тачку, Бертс! Живее, пока реакция пошла!

Следующие два часа превратились в марафон. Бертс катал тачку, скрипя колесом. Я работала вилами, укладывая высокие гряды - теплые подушки. Спина, непривычная к нагрузкам, начала ныть уже на третьей тачке. К пятой горела огнем. На ладонях мгновенно надулись волдыри. Нежные руки аристократки кровоточили.

Но я не останавливалась. Я вошла в тот самый рабочий транс, знакомый каждому, кто хоть раз пытался спасти урожай перед заморозками. Разровнять. Пролить кипятком. Присыпать землей. Утоптать. Снова разровнять.

Мы сформировали длинную высокую гряду вдоль всей задней стены. Огромный дымящийся монстр из органики. К вечеру, когда за окнами совсем стемнело, и только тусклый свет свечей освещал наш погром, мы закончили.

Я воткнула вилы в землю и сползла по стене на пол. Руки тряслись так, что я не могла сжать кулак. Лицо горело, волосы прилипли к лбу, а от одежды пахло так, что меня не