Твое любимое чудовище - Кира Сорока

На ужин спускаюсь в том же, в чём приехала — джинсы, футболка, кеды. Уж не знаю, есть ли у них какой-то дресс-код для приёма пищи… Короче, сейчас это выясним.

Столовая размером с нашу с мамой квартиру. Длинный стол накрыт на четверых: хрусталь, фарфор, свечи. Но нас здесь только трое — тётя, мужчина, который уже сидит во главе стола, и я.

— Ульяна, это мой муж Всеволод Родионович Сабуров.

Тётя делает жест в сторону мужчины, и тот поднимается, чтобы пожать мне руку. Высокий, подтянутый, с сединой на висках. Лицо из тех, что называют «представительными» — правильные черты, уверенный взгляд. Мужчина улыбается мне, но улыбка эта не доходит до глаз. Они смотрят оценивающе, будто он решает, стою ли я потраченного времени.

— Рад наконец познакомиться, — его рукопожатие крепкое, деловое. — Нина много рассказывала о тебе.

Вряд ли. Тётя и мама почти не общаются, а значит, и рассказывать было особо нечего. Но я киваю и улыбаюсь в ответ, потому что так положено.

— Спасибо, что согласились меня принять.

— Семья есть семья, — он произносит это так, будто зачитывает слоган из рекламы. Красиво и пусто.

Садимся за стол, и тётя принимается разливать суп из фарфоровой супницы. Я смотрю на четвёртый стул, на нетронутый прибор напротив.

— А… — начинаю я.

Но тётя перебивает, перехватив мой взгляд.

— Филипп не спустится, — в её голосе что-то вроде извинения, смешанного с раздражением. — У него бывает.

Бывает… Что именно «бывает», я не понимаю.

Всеволод никак не комментирует. Он неторопливо ест, спрашивает меня про дорогу, про школу, про то, какие предметы мне нравились. Вежливые вопросы, на которые я даю вежливые ответы. А тётя молчит, лишь изредка вставляя слово.

Ужин тянется бесконечно, и я чувствую себя как на собеседовании, которое медленно, но верно проваливаю. Почему проваливаю? Не знаю… Но всё же точно проваливаю, потому что глава семейства быстро теряет ко мне интерес.

После ужина тётя провожает меня наверх. На втором этаже уже погасили свет, и теперь он освещён редкими бра на стенах. Моя комната в самом конце коридора.

— Завтрак в восемь, — говорит тётя, останавливаясь у моей двери. — После завтрака водитель отвезёт вас с Филиппом в академию. Форму я принесу тебе утром.

— Хорошо, — я касаюсь дверной ручки и оборачиваюсь к ней. — Спасибо… за всё.

— Не стоит, — она небрежно проводит ладонью по моему плечу. — Мы всё-таки родственники.

Киваю.

— Спокойной ночи.

— Спокойной, — она тоже коротко кивает и уходит, цокая каблуками по паркету.

Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом, и поворачиваюсь к двери. И в этот момент чувствую за спиной… что-то. То ли поток воздуха, то ли чьё-то дыхание. Так явно. Так ужасающе.

Табун мурашек проносится по позвоночнику…

Но самый настоящий ужас случается, когда чужие руки хватают меня за плечи. Я не успеваю вскрикнуть — меня разворачивают так резко, что перехватывает дыхание. Спиной впечатываюсь в дверь, и прямо передо мной возникает лицо. Чужое. Слишком близко.

Белые волосы, растрёпанные, короткие. Резкие скулы. Под левым глазом прямо на скуле — татуировка, маленький крест. А глаза — голубые, яркие, почти светящиеся в полумраке коридора.

Парень смотрит на меня в упор. Не моргая, не двигаясь. Просто смотрит. Его пальцы впиваются в мои плечи так, что наверняка останутся синяки.

Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Тело будто парализовало, и я только смотрю в эти голубые глаза, пытаясь понять, что происходит, кто это, зачем он…

Он наклоняется ближе. Ещё ближе. Так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Так близко, словно собирается меня понюхать. И от этой мысли по спине пробегает волна ледяного ужаса.

Его взгляд скользит по моему лицу. Медленно. Внимательно. Он словно изучает меня — лоб, брови, нос, губы. Словно ищет что-то. Словно пытается узнать кого-то другого в моих чертах.

Кого он там хочет найти?

Наконец его глаза встречаются с моими, и я вижу в них злость — яркую, почти осязаемую. И ещё что-то, чему не могу найти названия. Что-то похожее на разочарование.

А потом он разжимает пальцы. Так же резко, как схватил. Разворачивается и уходит в темноту коридора. Не сказав ни единого слова. Просто исчезает, будто его и не было.

Я сползаю по двери на пол. Сердце колотится где-то в горле, руки трясутся, плечи горят там, где впивались его пальцы. Сижу и пытаюсь дышать, но воздух застревает в лёгких, не хочет ни входить, ни выходить.

Что это было? Кто это был? Филипп? Тот самый Филипп, который не спустился на ужин?

Кое-как поднимаюсь на ноги, вваливаюсь в комнату и запираю дверь на замок. Проверяю — точно закрыта? Дёргаю ручку. Закрыта. Проверяю ещё раз.

Первая ночь в новом доме — и я не сплю почти до рассвета. Лежу в огромной чужой кровати, вслушиваюсь в тишину, вздрагивая от каждого скрипа. Дом живёт своей жизнью: где-то хлопает дверь, где-то шумит вода, где-то скрипят половицы. А может, это просто моё воображение.

Он где-то в этом доме. Где-то совсем близко.

Голубые глаза преследуют меня, вижу их даже с закрытыми веками, а крест на его скуле почему-то кажется мне страшнее всего остального.

Утром просыпаюсь от стука в дверь и подскакиваю на кровати с бешено колотящимся сердцем. За окном светло. Утро. Я в безопасности.

Хотя какая тут, к чёрту, безопасность.

— Ульяна, — голос тёти из-за двери, — через сорок минут завтрак. Форма у порога.

Слышу её удаляющиеся шаги и заставляю себя встать. В зеркале отражается бледное лицо с тенями под глазами — прекрасное начало новой жизни, ничего не скажешь.

Открываю дверь и подбираю с пола аккуратную стопку одежды. Чёрная рубашка из ткани, которая явно стоит больше всего моего гардероба. Белая юбка типа плиссе. Белый жилет с эмблемой на груди: чёрный круг, а внутри него белый лист. То ли берёзовый, то ли кленовый — не разберёшь.

Одеваюсь, натягиваю белые носочки и кеды, заплетаю косу — туго, аккуратно, привычными движениями, которые немного успокаивают. Рюкзак с котом-брелоком выглядит нелепо на фоне этой формы, но мне плевать. Хоть что-то моё.

На завтрак спускаюсь без пяти восемь. В столовой только тётя — она сидит за столом с чашкой кофе и просматривает что-то в телефоне.

— Всеволод уехал рано, — поясняет она, не поднимая глаз. — У него дела.

Я сажусь на своё место и смотрю на пустой стул напротив. Тот самый.

— А Филипп?..

— Он