Истинная игрушка для Альф - Tommy Glub

слову, бьется очень ровно. Вдоль стен — панели, покрытые символами, которых я не знаю, но которые кажутся мне почему-то до болезненного знакомыми. Они мерцают и на экранах что-то отображается…

Это не Земля.

Это точно не Земля.

Это что-то такое, что человеческий мозг не способен был бы выдумать. Каждая поверхность — органическая, плавная, без единого острого угла, без стыков, без швов. Футуристические фильмы, которые я смотрела, — жалкая картонная декорация по сравнению с тем, что я вижу прямо сейчас.

Космический корабль? Станция? Другое измерение?

Я хочу повернуть голову и осмотреться, но не могу.

Тело. Мое тело мне не подчиняется. Я чувствую его — ноги стоят на чем-то гладком и теплом, руки опущены вдоль тела, спина выпрямлена, — но я не могу пошевелить ни единым мускулом. Как будто кто-то нажал паузу. Как будто я — кукла, которую поставили в красивую позу и забыли о ней.

Паника поднимается откуда-то из живота, горячая и неприятная. Я пытаюсь дернуть рукой — ничего. Пытаюсь согнуть пальцы — ничего. Пытаюсь закричать — и рот мой не открывается, язык прилип к небу, и горло сжато невидимыми тисками.

Что со мной⁈

Где я⁈

Что происходит⁈

— Витальные показатели в пределах нормы, — снова этот мелодичный голос. — Объект готов к эксплуатации.

Объект? Я — объект⁈

Шаги.

Четкие, размеренные, уверенные. Кто-то идет ко мне, и я не могу повернуться, не могу посмотреть, и от этого хочется выть. Шаги приближаются. Останавливаются.

И тогда он входит в мое поле зрения.

Мужчина.

И первое, что рождается в моем парализованном сознании — жгучая, абсурдная, неуместная мысль: таких красивых мужчин просто не существует.

Высокий. Настолько высокий, что мне пришлось бы задрать голову, если бы я могла двигаться. Широкие плечи, затянутые в китель — темный, почти черный, с серебристым шитьем. Ткань облегает его тело как вторая кожа, подчеркивая каждый рельеф — широкую грудь, узкие бедра, мощные руки. Китель застегнут до горла высоким стоячим воротником, и от этой строгости, от этой военной безупречности что-то во мне — что-то глупое, что-то первобытное — вздрагивает.

Волосы — темные, почти черные, коротко стрижены на висках, длиннее наверху, зачесаны назад. Лицо… Я не могу подобрать слов. Скулы — острые, высокие, как будто вырезаны из мрамора. Нос — прямой, с аристократической горбинкой. Губы — чуть полнее, чем ожидаешь на таком жестком лице, и от этого контраста бросает в жар. Подбородок — волевой, с едва заметной ямочкой. Кожа — бледная, с легким золотистым оттенком.

Но глаза.

Его глаза — вот что останавливает мысль и отключает мозг.

Они нечеловеческие. Радужка — голубо-фиолетовая, глубокая, с золотыми прожилками. И глаза сужаются, когда он смотрит на меня.

А он смотрит на меня.

Прямо на меня.

В его взгляде нет тепла. Нет любопытства. Нет даже жестокости. Только расчет. Только холодная, скользящая оценка, как будто я механизм, и он проверяет, все ли шестеренки на месте.

Он обходит меня медленно. Я слышу его шаги — позади, справа, снова впереди. Он осматривает меня со всех сторон, и я не могу повернуться, не могу закрыться, не могу даже сжаться, и мне хочется плакать от стыда и беспомощности.

И тогда он останавливается передо мной.

И говорит.

Его голос не похож на тот мелодичный голос, который звучал раньше. Его голос — низкий, глубокий, с хрипотцой. Всего одно слово он произносит четко, тяжело и невероятно властно, от чего все внутри бы у меня сжалось, если бы не было парализовано.

— Идеально.

Потом он поворачивается к кому-то, кого я не вижу — кто-то за пределами моего поля зрения, — и его губы трогает улыбка. Не теплая. Не добрая. Хищная. Острая. Такая, от которой хочется бежать…

— Этот проект — идеальный вариант, — говорит он, и в его голосе слышится что-то похожее на предвкушение. — Именно то, что нам нужно, чтобы обмануть систему. Это была гениальная идея.

Проект.

Он сказал «проект».

Обо мне.

Я — проект?

Я хочу кричать. Хочу спросить, что происходит, где я, кто он, что за система, о чем он вообще говорит. Хочу сказать, что меня зовут Лера, мне восемнадцать лет, моя мама только что умерла, и мне нужно домой, мне нужно похоронить ее, мне нужно полить ее цветы, мне нужно…

Но тело молчит.

Губы не двигаются. Язык не шевелится. Пальцы не сжимаются.

Я стою, как манекен в витрине, а этот невозможно красивый нечеловеческий мужчина смотрит на меня своими нереальными глазами с золотыми прожилками, и в этом взгляде — ни капли сочувствия, ни грамма человечности…

Господи, что же со мной случилось?

Листаем)

3 глава

Темнота возвращается и забирает меня в свои сети… Мне снова становится немного легче и лучше.

Я не сплю. Я точно не сплю, потому что сон — это когда отпускает, когда мысли тают и растворяются, и можно немного отдохнуть. А здесь ничего не отпускает. Я в сознании, я думаю, я пытаюсь хоть что-то сделать.

Пошевелить пальцем.

Одним.

Мизинцем хотя бы.

Я чувствую его. Чувствую, как он лежит на чем-то гладком, чувствую прохладу поверхности подушечкой. Но сколько бы я ни посылала приказ — согнись, двинься, дернись — ничего не происходит. Сигнал уходит из мозга и исчезает где-то по дороге.

Тело лежит и не подчиняется.

Я чувствую все. В этом-то и ужас — я чувствую абсолютно все. Тяжесть собственных рук, вес головы на подушке. Чувствую, как по коже бежит холодок, и мурашки поднимаются по предплечьям. Но я ничего не могу сделать. Не могу сглотнуть. Горло делает это само, рефлекторно, когда ему вздумается, а не когда хочу я.

Это как быть похороненной заживо в теле.

Я уже сильно сомневаюсь, что это тело вообще мое.

Холод усиливается. Забирается под лопатки, щекочет ребра, и я чувствую его каждой клеточкой своего тела. Я лежу на чем-то гладком и жестком и мне холодно, и я не могу натянуть на себя одеяло, не могу свернуться, не могу даже поежиться.

Время тянется.

Или нет. Может, проходит минута. Может, час. В неподвижности и темноте без ориентиров я не понимаю сколько времени проходит. Только холод на коже и мысли, мысли, мысли — по кругу, они и те же…

Мама.

Мамочка, как же мне страшно.

Мне так страшно… Я чувствую, как сердце колотится, но тем не менее, не по моей воле. Я ничего не могу с ним сделать. Даже дыхание — не мое. Оно ровное, размеренное, как