Он меня ненавидит - Рина Кент

– Сер, Сер, ты вроде как идиот, не так ли? Ты не только воруешь у Косты, но и думаешь, что у него есть время разговаривать с вором?

Умоляющее, жалкое выражение покидает его лицо средних лет, и под ним сияет глубокая тьма.

Момент, когда они понимают, что им конец и они должны показать себя во всей красе, - один из моих любимых моментов. Именно в этот момент они проявляют свою истинную форму. Разрушение человеческого разума, испорченный, испорченный, испорченный - это то, ради чего я живу.

Со своего места на земле, на животе, со связанными за спиной руками, Серрано поднимает окровавленное лицо, чтобы злобно зыркнуть на меня.

– Так вот почему он послал свое животное?

Я ухмыляюсь - это первая настоящая эмоция, которую я показал ему с тех пор, как мы начали наш праздник пыток. Серрано думает, что это оскорбление, но Серрано всегда был гребаным идиотом, хорошо разбирающимся в цифрах, но бесполезным в людях.

– Именно. – Я поднимаю нож, позволяя каплям крови упасть на его не заплывший глаз. – Животное стоит только животного, ты так не думаешь?

Он моргает от капель, но не меняет своей позиции.

– Всегда собака, никогда хозяин, Джаспер.

– Загадай мне загадку, Сир, разве не собака получает больше всего удовольствия от охоты?

– Так думают все собаки.

Это становится скучным, а запах мочи еще и раздражает. Я вонзаю нож в его плечо, и Серрано взвывает, как школьница.

– Это твой последний шанс сказать мне, где деньги, прежде чем я навещу твою жену и дочь. Мне интересно посмотреть, как долго мне придется их разделывать, по-собачьи.

Храбрость, проявленная ранее, исчезает, оставляя после себя дрожащее месиво, кровь капает, глаза опухли, ноги сломаны.

Бесполезная собака.

Я знал, что угроза его семье даст мне нужный ответ, и поэтому я приберег ее напоследок. Это разрушитель веселья, разжигатель драки.

Людей со слабыми местами легче всего разбить. Они безжалостные животные на поле боя, но они оставляют за собой обязательства, которыми могут полакомиться такие люди, как я.

Серрано говорит мне все, что мне нужно, сквозь стиснутые, окрашенные в багровый цвет зубы. Местонахождение денег, люди, которые ему помогали. Обо всем.

Он даже больше не умоляет. Мы знакомы уже более десяти лет. Он должен знать, что попрошайничество никогда не работает со мной, не тогда, когда мой нож наготове, готовый вырезать несколько лиц.

Когда он закончил, я выпрямляюсь и выхватываю свой клинок, отчего из его плеча вырывается струйка крови. У него еще есть кровь в запасе. Интересно.

– Ты собираешься причинить им боль? Он смотрит на меня.

Опять эта слабость. Он забыл о себе и умоляет о пощаде для своих маленьких детенышей.

– Зависит от того, сколько из этих денег они потратили. – Я наклоняю голову в сторону. – Но тебя здесь не будет, чтобы узнать.

– Они не потратили, они… – он прервался, заметив, как выражение моего лица стало совершенно скучным. – Если ты пощадишь их, я расскажу тебе то, что никто не рассказывал раньше.

Я наклоняюсь к нему, делая вид, что мне интересно, что он скажет.

Его глаза загораются, уши нагреваются от возбуждения. В надежде есть интересная сила, она заставляет людей забыть о своих неудачных ситуациях и купаться в этом мгновении восторга. Может быть, именно поэтому большинство из них бесполезны.

Играбельны. Одноразовые. Чертовы идиоты.

– Ты никогда не был собакой, Джаспер. Коста всегда...

Я втыкаю нож в его яремную вену, прерывая его на полуслове, а затем кручу его, пока звук перерезаемых сухожилий не наполняет воздух, который все еще пахнет его мочой, добавлю я.

Его глаза закатываются назад, пока не остаются видны только белки. Затем происходит моя любимая часть. Они становятся пустыми.

Вот так. Гораздо лучше. Молчаливые. Спокойные.

В этом проблема с Серрано. Он слишком много говорит, даже когда умирает. Кроме того, я никогда не говорил, что меня интересует пропаганда, которую он собирается изрекать.

Я поворачиваю шею в сторону, когда встаю. В боку пульсирует порез - единственное ранение, которое Серрано смог нанести.

Еще один порез в моей маленькой баночке, в которой их тысяча.

Я достаю телефон и набираю единственный контакт на своем телефоне.

"Лусио Коста".

Любопытно, почему он так говорит, зная, что это я. Но Лусио из тех, кто любит разбрасываться своим именем при каждом удобном случае, так что это так.

– С Натаном Серрано покончено. – Я смотрю на его труп, а затем на нож, с которого капает кровь на мои итальянские туфли.

Стыдно. Мне вообще-то нравились эти туфли.

Может, я увлекся. Предатели вызывают у меня такую реакцию.

Дверь кладовки распахивается, впуская воздух внешнего мира, который топчет мой ночной шедевр. Однако он прогоняет запах мочи, так что есть и это.

Я не достаю пистолет и не двигаюсь с места возле трупа Серрано. Только несколько человек знают об этом месте, и все они - Костас. Никто не осмелится ворваться в самую богатую, самую известную преступную семью города. Даже полиция - наши союзники. Если бы они увидели меня, то повернули бы в другую сторону, а еще лучше - очистили бы хранилище для меня.

Мужчина лет пятидесяти входит внутрь с телефоном у уха и самодовольной ухмылкой на лице. На нем темно-коричневый костюм итальянского покроя и туфли Prada, которыми он так гордится.

Его вкус не изменился за двадцать один год, что я его знаю. За исключением белых волос, которые появляются у него на затылке и которые он обычно просит своего парикмахера перекрасить в коричневый цвет.

Лусио Коста.

Бессердечный дьявол из Чикаго, занимающий трон короля.

– Я вижу это. – Он останавливается передо мной, бескорыстно глядя на безжизненное тело Серрано. – Где, блядь, мои деньги?

– В трастовых фондах и депозитных ячейках. У меня есть номера.

– Хорошо.

Он щелкает пальцами, и двое его приближенных врываются в дом, как гиены на львиную добычу.

Стефан и Марко - оба буйные и беспощадные, больше меня, крепче меня, со злыми лицами и клишированным мафиозным имиджем, но они знают, что со мной лучше не связываться.

– Марко. – Лусио щелкает пальцами между нами, в его итальянском акценте прослеживается намек. – Иди и верни мои гребаные деньги. Все до последнего цента.

Пока он выкрикивает свои приказы, я наклоняюсь и вытираю руки о маленький кусочек одежды Серрано, который не запятнан кровью. Я пытаюсь, во