Голубой ключик - Лариса Шубникова

сам-один пестовал и баловал. Барышне ничего не возбранялось: нарядов хотела — сей миг доставляли, спала до полудня — и тут не журили, книжек каких, яств — всегда в достатке и прямо в ее светлую просторную комнатку с посыльным.

Много тяжкого и горького случилось в жизни юной Софьи Петти, но не подломило барышню, не сделало плаксой, и, что еще хуже, — пресной неулыбой. Тому была причина: Михайла Ильич Глинский, обожаемый дядька и добрый опекун. Его заботами выросла сиротка здоровенькой и получила образования ровно столько, чтоб вызывать легкую зависть дворянских дочек, но не накликать на себя их злости. Немалым трудом постигла девочка счет, письмо, и историю, а вот иноземные языки дались ей легко, то и стало главной и любимой наукой.

Дядька Михайла приметил в малышке сей талант, да постарался его развить и укрепить. Его усилия оправдались, окупившись сполна: барышня свободно говорила на-аглицки, стрекотала по-голландски, по-французски и бойко отвечала немчуре. Тем и помогала семье Глинских в торговле, какую вели они с иноземцами: договаривались легко, по-свойски, сидя в просторном кабинете Михайлы Ильича, а красавица Софья добавляла приятности грамотной речью и мелодичным голосом.

Однако было много того, что удивляло барышню Петти. До десяти лет ее пускали играть с хозяйской дочкой Любочкой, даже позволяли учиться вместе с братьями Глинскими, Андрюшей и Митенькой, что для девочки совсем уж невместно. А вот после дядька Михайла отстранил Софью от своих детей, сделал одинокой, став едва ли не единственным, с кем дозволялось вести беседы.

Учил дядька истово и старательно, ежедневно напоминая сироте о ее девичьем долге быть послушной и разумной, не забывая о дворянской чести и гордости, но и уметь ладить с людьми. Это барышня понимала, соглашаясь с опекуном и постигала науку, которая оказалась тяжелее, чем думалось поначалу. Но учил Михайла Ильич и другому: не бояться одиночества, кромешной темноты, дикого зверя и мороза, а пуще всего радел о том, чтобы Софьюшка заботилась о людском благе, оставляя свои желания на потом. Поначалу эдакое не казалось девочке чудным, но с годами стала она понимать, что девиц-чародеек такому не учат, да и у простых сия наука не в почете.

Повзрослев, барышня стала задавать вопросы, на которые Михайла Глинский отвечать не спешил, будто дожидаясь чего-то, и не прогадал: Софья выросла, привыкла, и уж более не удивлялась. Науку освоила с остротой юного ума, который охоч до нового, и запомнила накрепко, а позже догадалась, что дядька готовит ее ко взрослой жизни, в которой ей — небогатой и худородной — будет непросто отыскать достойного мужа: придется остаться одной, а вдобавок оберегать саму себя и людей, каких вверят ее заботам в крохотном именьице Петти. Тем Софья и успокоила себя, а по причине веселого нрава, частенько смеялась, глядя в зеркало:

— О, мон дьё, — хохотала барышня. — Не в бровь, а в глаз*.

Софья любила дядьку и крепко ему верила, тот отвечал ей полной взаимностью ровно до тех пор, пока барышня не повзрослела и стала уж слишком хороша собой. Покойная дядькина жена передала воспитаннице всю возможную дамскую науку, в которой ей не было равных: в юности Ирина слыла первой красавицей Костромы, хоть и была не из родовитых. Все жесты барышни Петти, все движения и взгляды из-под длинных ресниц виделись сплошным искушением, особо при точеной фигурке, которая напоминала статуэтку тончайшего фарфора. Софья, помня тёткины советы, прекрасно умела этим пользоваться; без труда могла заставить братьев Глинских выполнить любую свою прихоть, разжалобить Михайлу Ильича одним взглядом синих глаз, какие нередко сравнивали с васильками. Все ей позволяли и прощали: шалости, капризы, легкомыслие и некоторую ветреность натуры. Однако был и строжайший запрет: на ассамблеи* и встречи тет-а-тет с дворянами-чародеями.

Изнывая от скуки в богатом доме Глинских, барышня не упускала ни одного случая, чтобы повеселиться. Всякая прогулка Софьюшки оборачивалась приключением и именно потому, что девушка радовалась всему, что видела, когда ее выпускали из дома; буде то стайка ребятишек, каких щедро одаривала она мелкой монеткой, или качель на ярмарке, откуда Софью невозможно было снять, или калашные ряды, где она любила угоститься свежим хлебом и горячим сбитнем.

Дядька злился, ругал барышню вертихвосткой, но в день одного страшного события смирился и перестал донимать её наукой, обнял крепко, высказав коротко и сердечно:

— Ну вот и все, синичка. Ты готова, учить боле нечему, все поняла и приняла, — дядька вздохнул и не удержался от слез, какие изумили барышню: Михайла Ильич сантиментов не допускал.

— Дядюшка, с чего вдруг? — спрашивала Софья, разглядывая порванный подол новой юбки.

— С того, синичка. Ты нынче собой прикрыла чужую девчонку, жизнью своей рискнула, а ее спасла.

— И лишилась наряда, — вздохнула щеголиха Петти, вспоминая, как бросилась под копыта лошади, чтобы уберечь девчушку, какая так не вовремя выскочила на мостовую.

— Забудь о тряпках. Надо будет, новых с десяток куплю. О другом я, Софьюшка, о другом... — вздыхал дядька, и глядел на девушку, будто винился перед ней и жалел.

Софья часто ловила на себе этот странный взор, но объяснить его не могла, не умела. Всего лишь чувствовала, что не к добру, но дядьке доверяла сверх всякой меры и знала: защитит и от горя, и от бед.

Так и жила Софья Петти, дочь почившего дворянина Андрея и жены его Анны: одиноко, но весело, сама по себе, но под надзором дядьки, а вместе с ним и служанки Фимушки, заботам которой вверили барышню, уповая на долготерпение пожившей женщины.

— Поеду к Пушкиным сама. Вдруг, дяденька сжалится и отпустит? — решила Софья и кинулась к гардеробной. — А Митю уговорю, отвезет. «Стужу» надо бы прочесть, ведь тётенька на смертном одре не просто так говорила. Или знобило ее?

Глава 2

Барышня не без удовольствия рылась в юбках, вертела в руках сапожки разных мастей и окраса, но выбрала-таки и принарядилась. Покрутилась перед зеркалом, взяла меховую шапочку и была такова.

Софья пробежалась по широкому коридору, какой Фима по старинке называла сенями, проскакала по лестнице, что вела к большой и помпезной передней, а уж там оправила и юбку, и нарядный кунтушек*, подбитый серебристым беличьим мехом: середина ноября выдалась морозной и солнечной. Похолодало аккурат после праздника Казанской иконы Божией Матери. Однако снег а не пали, но по всем приметам ожидались со дня на день.

— Митенька, — барышня отворила дверцу напротив гостиной, — доброго тебе дня, мон анж. Оу, Андрэ, и ты здесь?

Братья Глинские, сидевшие на гамбургском диване в теплой комнате, выходящей окнами