Корона Олимпа - Кейт Ашер

Я сорвала маленький фиолетовый цветок с лозы и встретилась взглядом с Зевсом. Демонстративно раздавила лепестки пальцами, выпуская в воздух аромат меда и цитруса.

Харон медлил на краю платформы, откладывая возвращение к делам. Безмолвный свидетель истории, которую я творила прямо сейчас.

Отказ Зевсу перевернет основы миров. Это посеет раздор и хаос в Этерионе, и последствия неминуемо коснутся всех трех царств.

Но я была тверда.

Брови Харона поползли вверх, когда он увидел мою дьявольскую ухмылку. Я оскалилась.

— Тебе сюда нельзя, «ваше величество», — отрезала я.

Зевс поджал губы, лицо его стало еще белее, но он хранил молчание.

Не так-то просто его пронять.

— Если ты хоть на секунду подумал, что я дарую тебе вечный покой, значит, ты еще более самовлюбленный, чем я считала.

Он сверкнул глазами, но не ответил.

Я проследовала к средней арке, тоже высеченной из гладкого черного камня. Всё в этом мире было из обсидиана. Он процветал во тьме, как и всё здесь.

На этой арке не было глицинии, только пучки белых цветов у подножия колонн. Поля Асфоделя. Место для душ, которые не были ни злодеями, ни святыми, а представляли собой нечто среднее. Край бескрайних серых равнин и белых цветов. Где души обречены на бесцельные скитания целую вечность.

Я щелкнула языком, целиком поглощенная жаждой мести.

Держись, Хар. Сейчас начнется дерьмо.

— И не Асфодель, Ваше Величество, — ухмыльнулась я.

В этот момент брови моего друга взлетели так высоко к золотистой линии волос, что я не была уверена, вернутся ли они когда-нибудь на место.

Зевс наконец сорвался, то ли от гнева, то ли от страха. Его радужки вспыхнули, как молнии, в них затрещали остатки угасающей силы.

— Стой! — прогремел он, вскидывая руки в мольбе. — Я не хотел убивать твою мать! Смерть Персефоны — трагедия. Чудовищная случайность!

Он запнулся, захлебываясь воспоминаниями. Призрачные отблески молний заплясали на кончиках его пальцев.

— Я пытался пощадить ее... я бы проявил милосердие, если бы она не вцепилась в тебя! — выплюнул он.

Я замерла, приросшая к камню перед арками. Дыхание застряло в легких. Где-то в глубине души я всегда это подозревала, но прямое признание вины едва не пробило брешь в моей броне.

Персефона оборвала свою бессмертную жизнь, чтобы защитить дитя, которое держала на руках всего несколько часов.

Почему?

Руки задрожали от горя и ярости, столь глубокой, что она смела остатки самообладания. Тьма хлынула из моих ладоней, мягко опадая на землю и черными змеями устремляясь к ногам Зевса.

— Я пытался спасти нас всех! — взмолился он. — Ты, дитя, станешь предвестницей хаоса и разрушения. Куда бы ты ни пошла, за тобой последует смерть. Так было предсказано!

— Звучит излишне, — прошипела я, — учитывая, чья кровь течет в моих жилах. — Мои слова сочились ядом, взгляд был острее клинка.

— Аид знал, что произойдет, если у него появятся дети! Он не должен был этого допускать! Ты должна была остаться лишь пятном на простынях своей матери! — прорычал он.

Зевс поднял подбородок, закрыл глаза и начал декламировать слова с таким чувством, будто они были выжжены в самой его сути:

«Под взором спящего Титана, Там, где Селена не рискнет пройти, Наследник смерти явится нежданно, И жизнь должна от крови изойти

Падут короны, рухнут королевства, Когда орел свой совершит исход, К венцу потянется немало рук безвестных, Но смерть в короне завершит поход

Древняя мощь ото сна восстает, Когда разразится гроза, И хаос на земли незримый падет, Коль Смерть не откроет глаза».

Слова развеялись, как дым на ветру. Оказалось, мне плевать на «почему». Важно только «кто». И важно, чтобы он страдал.

— Тартар, — выдохнула я, плевав на последствия.

Третья, последняя арка загудела. В расширенных глазах Харона отразились тени, закружившиеся в центре врат. Разверзлась бездна — бесконечно черная, полная такого острого отчаяния, что его можно было почувствовать на запах. Воздух вонял паленой шерстью и ледяным дыханием. Кожу на затылке покалывало: я кожей чувствовала, что за мной наблюдают.

Выслеживают.

Если прищуриться, казалось, что из темноты на меня смотрят два красных глаза.

Я повернулась к Зевсу. Пора заканчивать. С нескрываемой яростью я смотрела, как его зыбкую форму затягивает в пустоту. Сначала медленно, а потом рывком. Он исчез в мгновение ока; лицо застыло в немом ужасе, а над водами Стикса еще долго разносился его отчаянный вопль.

В тот миг, когда он исчез, само царство будто содрогнулось. Земля под ногами дрогнула, словно мир судорожно вздохнул. Затем из самого сердца арки вырвался импульс холодной, яростной энергии. Он прошел сквозь все обсидиановые постройки, словно раскат грома.

Вверх, выше и выше, в мир смертных и за его пределы.

Я костями чувствовала: даже на вершине Олимпа ощутят тяжесть моего вердикта. Ни один бог не останется слеп к тому, что я совершила.

Я и сама ощущала это, давящий груз содеянного. Но я оттолкнула вину, заменяя её острым, удовлетворяющим жжением мести. Проклятые последствия скоро постучат в мою дверь. Но, к своему удивлению, я поняла, что мне всё равно.

Пусть приходят.

Я выпрямилась, подняла подбородок и глубоко вдохнула.

Пусть Фурии заберут его и не знают жалости к его душе.

ГЛАВА 2

Келис

Блядь.

Отец был мертв.

Убит в собственной постели.

Владыку Олимпа умудрились застать врасплох в одних трусах.

Прикончили в обтягивающем белом.

А я в это время крепко спал в восточном крыле дворца Этерион — пребывал в блаженном неведении и был омерзительно пьян. Видимо, зря я позволил сыну Ареса затащить меня в «Гарцующего сатира». Хотя мне нравилась эта захудалая таверна на окраине города, примостившаяся прямо на склоне горы Олимп.

К несчастью, путь назад к дворцу и в мою раздражающе светлую спальню, оказался долгим и извилистым. Я рухнул на покрывало где-то между полуночью и рассветом, разил элем и потом.

Проснулся я всего через пару часов от пронзительного визга матери. Она ворвалась в мраморные двери золотым вихрем собственного приготовления. Мой всё еще нетрезвый мозг среагировал так неожиданно, что я скатился с кровати и с глухим стуком приземлился на плиточный пол. Я застонал.

— Келис! — взвизгнула она. Высота её голоса была невыносимой для столь раннего часа и того количества выпивки, что я поглотил совсем недавно. — Что ты видел?!

— В смысле — что я видел? — переспросил я в замешательстве, неуклюже поднимаясь на ноги. — До этого самого момента я видел только внутреннюю сторону своих век.

— Ты должен был что-то