Корона Олимпа - Кейт Ашер

Только тут я заметил, что её платье вовсе не золотое. Оно было нежно-голубым, но пропиталось золотой кровью богов. Ихор. Считается признаком нашей божественности, хотя на моей хрупкой матери он смотрелся совсем не божественно, а скорее жутко.

— Чья это кровь? — спросил я, не уверенный, что хочу знать ответ. В животе поселилось нехорошее предчувствие, тот самый выброс адреналина, который чувствуешь за мгновение до свободного падения.

— Твоего отца, — тихо произнесла Гера. — Я нашла его двадцать минут назад. Вот с этим в сердце.

Она раскрыла ладонь, в которой лежал слегка изогнутый бронзовый кинжал размером не больше моей руки. На лезвии виднелись знаки, но я не мог их разобрать под слоем ихора.

— Как такой крошечный клинок мог убить бога? — я нахмурился, разглядывая странное оружие.

— Это не обычный клинок, — пробормотала мать. — Кинжал Титанов. Они считались уничтоженными... — Она опустилась на край моей кровати. Оставалось надеяться, что она не чувствует перегара, исходящего от каждой моей клетки. — Их выковали и использовали в Войне Титанов. Мы потеряли многих добрых, отважных олимпийцев из-за их коварных лезвий... — Голос её затих; она погрузилась в воспоминания, похороненные давным-давно.

— Похоже, один уцелел, — мягко ответил я, глядя, как слезы беззвучно катятся по её щекам.

Гера была кем угодно, только не любящей матерью. Преданной женой — вне всяких сомнений. Но когда дело доходило до воспитания ребенка — побочного продукта её идиллического брака, — интерес у неё пропадал. Поэтому я был её единственным ребёнком, и растили меня в основном слуги и учителя.

— Похоже на то, — рассеянно отозвалась она.

— Значит, его больше нет?

— Да. Его тело развеялось в ту секунду, когда я вытащила клинок, — прошептала она со слезами на залитом солнцем лице.

Я не знал, как утешить мать в её горе. Я просто молча сел рядом и неловко похлопал её по руке. Она, кажется, даже не заметила

* * *

Спустя несколько часов Этерион был полностью заблокирован: мать неистовствовала, мечась по городу и требуя возмездия. Кому именно она собиралась мстить — оставалось только гадать. Убийца действовал чисто, не оставив ни следов присутствия, ни магического эха.

Разум и сердце вступили в схватку. Я пытался любить отца, как и полагается сыну, но, честно говоря, он был холодным и черствым человеком. Его не заботило ничего, кроме власти и способов её приумножения. Даже мою покорную, преданную мать он держал на расстоянии вытянутой руки.

Я ненавидел тот день, когда мой дар вырвался наружу, выжигая вены с такой яростью, что остались шрамы. Редкость, учитывая, как быстро исцеляются боги. Молния проложила себе путь от груди вверх по шее и вниз по правой руке, прежде чем сорваться с ладони. Путь наименьшего сопротивления — так мне сказали. На моей золотистой коже остались бледные росчерки — застывший шторм, который теперь всегда со мной. Сначала я их ненавидел; ненавидел то, как сильно они напоминают о нем и о том, каково это, вечно жить в его тени.

Но со временем я понял: в шрамах есть особая сила. Сила в том, чтобы быть отмеченным тем самым, что должно было тебя убить. В восприятии тоже есть сила. Моя кожа напоминает богам и тварям Олимпа: если уж молния не смогла меня свалить, то на что надеются они?

К несчастью, момент проявления моих сил совпал с моментом, когда отец сменил откровенное безразличие на нечто иное. Поначалу он демонстрировал непомерную гордость: надо же, породил наследника, который стал его почти точной физической копией, да еще и унаследовал власть над бурей.

Позже эта гордость перебродила в обиду — в паранойю, что мои силы превзойдут его собственные, а значит, я могу свергнуть его с трона. Он ошибался, конечно. У меня никогда не было тяги ни к трону, ни к короне, ни к ответственности. Но это было мое право по рождению. Кто еще способен управлять двумя мирами? И что более важно, кто еще обладает достаточной силой, чтобы заставить остальных богов ходить по струнке?

Время покажет, что решит корона. Ведь, в конечном счете, решение принимают не боги или цари, а почти неодушевленный предмет — Корона Олимпа.

Говорили, что правитель Олимпа определяется не могуществом, добродетелью или величием свершений, а по какой-то непостижимой причине, известной лишь самой короне. Впрочем, эту теорию никогда не проверяли на практике. Отец был её единственным обладателем с тех самых пор, как организовал падение Титанов в войне эоны лет назад.

Единственное внятное объяснение, которое давали ученые, заключалось в том, что корона выбирает владельца, когда чувствует сдвиг в равновесии миров. Её единственная цель — сохранять баланс между природой, властью, жизнью и смертью. До Зевса его отец Кронос правил без всякой короны. Позолоченная реликвия таинственным образом возникла на голове Зевса в тот миг, когда он заточил последнего титана в темнейшую бездну Тартара — при помощи одиннадцати других могущественных богов, ныне именуемых Первородным Советом.

Дар самой Судьбы? Никто не знал наверняка.

Корона была простым золотым артефактом. Когда её носил Зевс, она потрескивала от электрических искр, вторя божественной силе, бушующей в его венах — особенно когда он был раздражен, и уж тем более — когда в ярости. Я представлял, как она будет искрить на моей голове. В конце концов, я был блудным сыном могучего Зевса, созданным по его образу и подобию. Я усмехнулся этой мысли.

Стоя в тронном зале, я погрузился в горькие раздумья. Мозолистая рука в шрамах легко коснулась желобков холодной белой мраморной колонны. Зал обрамляли шесть столпов, направляя взгляд к исполинскому золотому трону в глубине. Все шесть уходили немыслимо высоко к сводчатому потолку — всё здесь было создано для того, чтобы входящий почувствовал себя ничтожеством. Пытаясь избежать этого чувства (как и всю свою жизнь), я едва не пропустил странное покалывание, разлившееся по телу.

Сперва это было похоже на легкое дуновение, порыв ветра, влетевший через открытый балкон. Но мгновение спустя я понял, что ошибся. Я почувствовал себя... неправильно. Словно земля накренилась под ногами.

Гул божественной энергии, который обычно неспешно струился по Олимпу, замер, как затаенное дыхание.

А затем, в один миг, мир раскололся.

Грохочущий стон трескучей энергии прокатился по дворцу, ударив по мне так, что подогнулись колени. Небеса взорвались громом. Полосы молний располосовали горизонт, когда я рухнул на ледяные плиты пола. В этом шторме не было ничего естественного. Это была демонстрация силы, которая не должна была существовать в мире живых. Если только я не сотворил бы её сам — а я