Корона Олимпа - Кейт Ашер

Я повалился назад, на обтянутую кожей задницу, хватаясь за бешено колотящееся сердце. Нарастающая мощь достигла предела — казалось, сами основы олимпийского царства щепка за щепкой вырывает с мясом. И вот, когда я уже решил, что мир сейчас схлопнется сам в себя, — всё исчезло.

В наступившей неестественной тишине я узнал безошибочный отпечаток божественной силы. Подпись, которую оставляет после себя каждый бог или богиня.

Это была его сила. Отцовская.

Холодное осознание ударило по мне сильнее шторма. Я узнал эту мощь так же отчетливо, как тембр его громоподобного голоса. Воспоминания, вокруг которых я возвел толстые стены, когтями рвались наружу. Серебряные глаза, полные ярости. Кулаки и шипящая кожа. Раны, которые не зажили, а гноились в самых темных закоулках моего сознания.

Я понял, чем был этот шторм на самом деле — последним яростным прощанием Зевса. Он кричал о горе и ярости, и я костями почуял: смерть — далеко не самое худшее, что случилось с моим отцом.

В этот момент в тронный зал ворвалась мать. Снова грохот мамонтовых дверей, эхом отскакивающий от стен. Она подлетела ко мне; её лицо исказилось от гнева, в нем было столько грозы, что она могла поспорить с отцовским штормом. Она тоже почувствовала эхо, которое он оставил.

— Да как он смеет?! — взвизгнула Гера, скалясь и растопырив пальцы. — Этот демон, этот вероломный кусок дерьма! Отправить Зевса куда-то, кроме Элизиума! ЗЕВСА! — закричала она, и лицо её тут же опало от глубокого горя, а может, и капли сожаления. — Мой любимый Зевс...

Она упала на колени рядом со мной. Инстинктивно я подался вперед, чтобы обнять её, и рыдания Геры усилились. К несчастью, это означало, что громкость её причитаний тоже возросла. Я поморщился от этой сверлящей ноты.

— Мама, — начал я, не зная, как осушить это море скорби, понимая, что мое собственное — куда мельче.

Так, лужица.

Она отстранилась и встретилась со мной взглядом. Лицо её теперь выражало мрачную решимость, несмотря на текущие по щекам слезы.

— Помяни мои слова, сын. Демоны заплатят. — Её ледяной взгляд сузился. — Аид познает такую боль, такое горе и такой ужас, что пожалеет, что его драгоценная сука-жена вообще притащила его отродье в этот мир, — выплюнула она. — Я буду вырезать свою месть по кусочку из Аида. Или из его шлюхи-дочери. Из любого, кто за это в ответе.

Дрожь дурного предчувствия пробежала по спине. Месть была не просто угрозой — она была клятвой.

Но кто в итоге заплатит по счетам?

ГЛАВА 3

Нисса

Слабительное действует быстро, и Гера тоже. И конечный результат в обоих случаях одинаково дерьмовый.

Последствия моих действий в виде свернутого пергаментного свитка торчали из пасти средней головы Цербера. Эта обычно лаяла и кусала больше остальных.

Неприлично огромный трехглавый пес моего отца нетерпеливо переминался с лапы на лапу у подножия изогнутой лестницы в сумрачном вестибюле моего дома. Лап у него, к счастью, было всего четыре, и из-за его движений казалось, будто он парит над полом.

Цербер был порождением Тартара. Во время одного из походов отца в этот ледяной ад зверь привязался к нему и ни на шаг не отступал от Аида. Удивительно, но отец к нему проникся. Итог? Крепкая дружба и трехглавый телохранитель для его малютки-дочери.

Я потянулась вперед и погладила гладкую черную шерсть Сэра Брюса (детское прозвище, которое, к сожалению, приклеилось намертво), за что удостоилась довольной улыбки ближайшей ко мне головы.

Мой дом, дворец Аида, представлял собой величественное нагромождение греческой архитектуры, возвышающееся в самом сердце Подземного мира. С его блестящими черными колоннами и шпилями, ониксовыми лестницами и смертоносными садами он куда больше подходил мертвым, чем живым. Тропинки украшали маки, в северных садах пробивалась белладонна, в горшках пускал корни аконит, а подножия деревьев из эбенового дерева заполонили черные георгины.

Снаружи дворец был из того же зловещего обсидиана, что и остальное Подземное царство, но внутри дали полную свободу творчества. За сумрачными, внушительными приемными покоями — их держали в строгости, чтобы пугать незваных гостей с Олимпа, — располагались жилые комнаты.

Казалось, мать вплела частичку себя в каждое помещение. Переступая порог, ты мгновенно попадал в вечную весну. Полы устилали мягкие яркие ковры, а мебель представляла собой безумную мешанину стилей и цветов. И все же каждая вещь была либо удобной, либо уютной, а чаще и то, и другое сразу.

По каждой колонне и перилам вился жасмин, стены были затканы плющом. Заходить сюда всегда было всё равно что чувствовать призрачные объятия матери, которую я так и не узнала.

Цербер ткнулся в мою руку ближайшей мордой, осторожно напоминая о свитке, который он отчаянно старался не сжевать. Я поморщилась и развернула пропитавшийся слюной пергамент, разочарованно выдохнув: содержание оказалось еще противнее, чем собачьи слюни.

Аиду, Владыке Подземного мира, Ниссе, дочери Аида, По велению богини Геры, Царицы Олимпа,

Настоящим вы призываетесь в Парфенон незамедлительно. Тот из вас, кто несет ответственность, предстанет перед Первородным Советом и ответит за свои действия при вынесении приговора бессмертной душе Зевса. Не испытывайте мое терпение. Промедление не будет прощено. Вы должны явиться тотчас же, иначе познаете гнев вашей Царицы и её совета.

Стиснув зубы, я скомкала пергамент и бросила его обратно Сэру Брюсу, который тут же проглотил повестку целиком.

Эта психованная сучка, бывшая царица, всерьез решила, что может отчитывать меня как нашкодившего ребенка? Она вообразила, что может вызвать самого Аида из его смертных владений? Я рассмеялась — низким, рокочущим смехом, похожим на гром перед ударом молнии.

Как и у Харона, мой день обещал стать гораздо интереснее. И Гера вот-вот узнает, что бывает, когда кто-то смеет доебаться до Смерти.

Я резко вскинула кисти, держа ладони параллельно полу, и призвала свою силу. Тени скопились у ног, закручиваясь чернильными усиками дыма, подхваченного легким бризом. Еще один взмах пальцев — и они образовали мягко колышущуюся дверь. Я без усилий шагнула во тьму, и мой уютный дом остался позади. С каждым шагом мир перекраивался, становясь болезненно ярким и ослепительным. Белый мрамор Парфенона встретил меня резким блеском — жестокий контраст с тем комфортом теней, который я только что покинула.

* * *

В платье цвета полночи я неспешно вошла в атриум. Его заливал резкий полуденный свет, и окутывала идеальная тишина.

Я встала в самом центре этого роскошного строения — ровно там, где и планировала появиться. Прокрадываться внутрь — это слишком банально. Я обожаю эффектные появления.

На огромных золотых тронах, расставленных по