Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

лучшие друзья, водой не разольёшь. Оба механизаторы, оба женаты, у обоих по двое детей. Когда приезжают в гости, я на них смотрю и смеюсь: «Надо же, а ведь я думала, вы друг друга поубиваете до совершеннолетия». А они хохочут: «Мам, мы ж просто характер закаляли». Ольга — тихая, задумчивая, вся в мою мать Евдокию. Единственная с высшим образованием. Учительница. Когда она говорит что-то про педагогику и методику, я половины не понимаю, но киваю с умным видом. Горжусь ею страшно. Наталья — хохотушка, каких свет не видывал. Вышла за военного, мотается по гарнизонам, звонит раз в месяц: «Мама, у нас тут опять переезд!» Я ей: «Наташка, у тебя дети не успевают школу закончить, а ты всё скачешь». А она хохочет в трубку: «Зато весело!» Ну что с ней делать? Лишь бы счастлива была. И младшенький, Ванька. Я его в сорок три родила. Думала — не вытяну, возраст уже не тот. Но вытянула. И он единственный перенял ремесло. С детства в кузне пропадал, всё за мной хвостиком ходил: «Мам, дай молот подержать. Мам, покажи, как гвоздь выпрямлять. Мам, научи». Я смотрела на него и видела себя в детстве. Ту же искру в глазах. Ту же любовь к железу. Когда я передавала ему кузню официально, при всех, я сказала: «Вань, береги её. Это не просто работа. Это душа наша. От деда к отцу, от отца ко мне, от меня к тебе. Не прерви цепь». Он стоит сейчас в кузне, работает. И когда я слышу стук его молота, моё сердце поёт.Теперь у них у самих дети. Двенадцать внуков. И трое правнуков уже есть — от Гришкиных старших. Собираемся на Пасху всей оравой — двадцать пять человек, если с мужьями и жёнами. Дом трещит по швам. Столы ставим и в хате, и во дворе, если погода позволяет. Я сижу во главе и думаю: «Господи, и это всё — моё? И это всё — от меня, от Степана, от нашей любви?» И такая гордость берёт, такое счастье, что словами не передать. Это и есть главное богатство. Не деньги, не награды, не звания. А вот это — когда полный дом детей и внуков, когда все живы-здоровы, когда смех звенит и песни поют. Ради этого стоило жить. Ради этого стоило пахать как лошадь все эти годы. Я иногда смотрю на них и думаю: вот оно, моё бессмертие. Не в памятниках, не в наградах. А в них. В детях. Во внуках. В правнуках. Они понесут дальше. И фамилию, и ремесло, и память. Когда меня не станет, они соберутся за этим же столом. И кто-то скажет: «А помните бабу Веру?» И начнут вспоминать. Кто-то — как я его на коленях качала. Кто-то — как я его в кузне гвозди учила выпрямлять. Кто-то — как я ему подзатыльник дала за то, что воровал варенье из погреба. Кто-то — как я пела казачьи песни вечером на завалинке. И это будет лучшая память. Живая. Тёплая. Своя. Ради такой памяти стоило рожать семерых. И ещё бы столько же родила, если бы могла. А с колхозом история особая вышла. В восемьдесят втором умер наш председатель, старый Перепелица. Прямо на правлении — встал и упал. Инфаркт. Схоронили честь по чести. И встал вопрос: кого теперь? Время тяжёлое, планы спускают бешеные, отчитываться надо, а в колхозе бардак. Доярки пьют, трактора стоят, поля зарастают. На собрании все молчат. Райком предлагает какого-то варяга с дипломом, но никто его не знает и знать не хочет. И тут встаёт мой Степан и говорит: «А чего искать? Вот Вера Афанасьевна. Кузнеца знает, хозяйство знает, всех вас знает. Её станица уважает. Давайте её председателем». Я чуть не поперхнулась. Какой из меня председатель? У меня образование — семь классов и кузня. Но зал загудел. И знаете — поддержали. Потому что кому было надо, кроме меня? Меня каждая семья знала: кому плуг починила, кому подкову, кому сковородку. Мне верили. Так я стала председателем колхоза «Светлый путь». Первые полгода думала — сдохну. Бумажки, отчёты, план по надоям, план по посевам, план по сдаче зерна. Я ночами сидела, материлась как сапожник и разбиралась в бухгалтерии. Степан приносил чай и вздыхал: «Сама согласилась, Вер. Терпи». Я терпела. Выгнала пьющих доярок, набрала молодых девчат, сама их выучила. Отремонтировала трактора — в кузне выковала детали, которые заводы годами не поставляли. Вставала в пять утра, шла на ферму, проверяла поля, если надо — брала молот и чинила плуг. Через год колхоз вышел в передовые. Через два получил переходящее знамя. Через три мы снабжали молоком весь район. Меня вызывали в райком, предлагали идти выше. Я отказалась. Моё место здесь, сказала. В станице. С людьми. А в ваших кабинетах я зачахну. Так и проработала председателем пятнадцать лет. До самой пенсии. А потом вернулась в кузню, потому что кузня — это моё, это у меня в крови, и никакие бумажки этого не заменят. Старость подкралась незаметно. Вроде только вчера я ещё мешки с углём таскала и молотом махала с утра до ночи, а сегодня уже спина болит и ноги не ходят. Степан помер пять лет назад, и после него я стала сдавать. Сначала понемногу, потом всё быстрее. Дети уговаривали переехать в город, к Машке или к Ольге, но я отказывалась. Как я брошу дом? Как брошу кузню? Тут всё моё. Тут каждая половица скрипит родным голосом. Тут в саду яблони, которые мы со Степаном сажали. Тут его могила на станичном кладбище. Нет, сказала. Никуда не поеду. И осталась.А в то утро я пошла в огород. Дел-то — всего ничего: собрать огурцы к обеду. День был солнечный, тёплый, из тех дней ранней осени, когда лето уже уходит, но ещё цепляется за землю. Я наклонилась над грядкой, потянулась за огурцом — и вдруг сердце схватило. Да так, что в глазах потемнело. Я попыталась выпрямиться, но не смогла. Земля качнулась под ногами. Помню, как хваталась за штакетник, как крикнула кого-то из соседей — кажется, крикнула, а может, и нет. Прибежали. Подняли. Унесли в хату. Вызвали скорую, детей обзвонили. А я лежала на своей кровати и думала: «Надо же, какая глупость. Не в кузне упала, не на работе, не в поле — а на грядке с огурцами. Вот уж позорище». Дети съезжались кто как мог. Машка примчалась из