Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

«Вот так и заканчивается жизнь, — пронеслось в голове, когда легкие взорвались огнем. — В сарае, по приказу старух, за то, чего я не делала. А он в это время пьет чай у сватов, любуется на свою новую, оперированную, с формами. Думает, какая она родит ему детей, пока я тут...»

Обида ударила сильнее огня. Предательство. Он украл меня, сломал, изнасиловал, сделал рабыней — и теперь даже не защитил. Променял на другую. На ту, что сможет раздвинуть ноги и разродиться пацаном.

— Прости, Бог, — прошептала я в дым. — Я так хотела быть счастливой. Не с ним… Его любовь меня сожгла…

Воздуха не осталось. Только гарь и огонь, пожирающий моб красоту, которой тут так завидовали. Я уже не кричала, я хрипела, ловя ртом раскаленную смерть. Сознание угасало. Я проваливалась в черную, мягкую пустоту, и там было даже хорошо — не больно, не страшно, не обидно.

Когда доски позади меня с оглушительным треском разлетелись в щепки, я решила, что это крыша рухнула. Что сейчас меня накроет горящим деревом, и все закончится быстро.

Но вместо этого кто-то ворвался в ад.

Мощные руки схватили меня, рванули из пламени с такой силой, что хрустнули суставы. Я почувствовала, как нас окутывает жар, как трещит одежда моего спасителя, как пахнет горелым мясом — но не понимала, мое это или его… Муса? Неужели палач пришел спасать?!

Спаситель вынес меня, прижимая к груди, и мы рухнули на холодную, пахнущую прелой травой и навозом землю.

Я открыла залитые слезами и копотью глаза. Надо мной склонилось лицо. Суровое, обожженное, с глазами, которые всегда пугали меня до дрожи в коленях.

Шахбан. Старший брат Мусы.

Тот, кто всегда отводил глаза, стоило мне появиться. Кто всегда молчал за столом. Кто одним взглядом заставлял замолкать любую ссору. Я боялась его сильнее, чем Мусу. В Мусе была злоба, была страсть, была похоть. В Шахбане была непоколебимость. Тяжелая, древняя, как эти горы. Казалось, он видит тебя насквозь и приговаривает молча.

Его руки, которыми он меня вытащил, были страшны — почерневшая, лопнувшая кожа висела лохмотьями, обнажая красное, мокрое мясо. Но он, кажется, не замечал боли. Он смотрел на меня. Взгляд был все таким же тяжелым, пугающим, но сейчас в нем не было презрения… В нем была ярость. И что-то еще... похожее на древний, темный долг. Или проклятие.

— Жива, — выдохнул он хрипло. В голосе этом было столько силы, что земля, кажется, дрогнула. — Лежи тихо.

А позади, за его спиной, полыхал сарай, и в свете пожара я увидела застывшие фигуры моих палачей. Патимат стояла с раскрытым ртом, выронив пустую канистру. Другие женщины жались к забору. Они молчали. Перед ним они всегда молчали.

Шахбан поднялся надо мной, заслоняя от огня, от них, от всего мира. Его обожженные руки сжимались в кулаки, и я вдруг поняла, что сейчас кого-то убьют.

Но я уже не видела. Глаза закрылись сами. В ушах стоял звон, и сквозь него пробивался только один звук — его хриплое дыхание и голос Патимат, вдруг ставший испуганным, визгливым:

— Шахбан, ты что... это по адату... совет старейшин...

Глава 2

Сознание возвращалось кусками. Сначала — запах. Дым, приправленный чем-то лекарственным, едким. Потом — боль. Тягучая, ноющая, она пульсировала в ногах и ладонях, напоминая, что я жива. Только зачем?

Я открыла глаза.

Потолок. Высокий, деревянный, с темными балками. Не моя комната. Дорогое все, добротное, мужское. Пахнет табаком, деревом и еще чем-то неуловимым, от чего щиплет в носу.

Повернула голову.

Он стоял у окна. Спиной ко мне.

Шахбан.

Я узнала бы эту спину где угодно. Широкая, мощная, она занимала собой полпроема, заслоняя утренний свет. Рубашка на нем была свежая, светлая, но я помнила, как горела на нем одежда прошлой ночью. Помнила руки, которыми он вырвал меня из ада. Сейчас они были скрыты тканью, но я знала — под ней обгоревшая плоть.

Он стоял неподвижно. Смотрел во двор. И в этой неподвижности было столько силы, что воздух в комнате казался тяжелым, как перед грозой.

— Шахбан... - голос мой прозвучал хрипло, чуждо.

Он обернулся не сразу. Сначала повернул голову, потом развернулся весь. И я увидела его лицо. Спокойное, непроницаемое. Только на скуле — розовый след свежего ожога. И глаза. Тяжелые, темные…

— Очнулась, — сказал он негромко. Голос низкий, с хрипотцой. — Как себя чувствуешь?

Я попробовала пошевелиться. Ноги отозвались болью, но не адской, не той, что жгла в сарае. Опустила взгляд — они были замотаны белой тканью, аккуратно, умело. Руки тоже. Под бинтами чувствовалось прохладное, влажное — какая-то мазь.

— Жить буду, — прошептала я и вдруг истерически всхлипнула. — Ты... ты зачем? Ты же мог сгореть. Руки твои...

Он глянул на свои ладони, сжал их в кулаки, разжал. Легкая гримаса боли скользнула по лицу и исчезла.

— Заживет, — коротко бросил он.

Я открыла рот, чтобы спросить, что теперь будет, но в этот момент снаружи донесся шум. Голоса. Резкий, знакомый до тошноты, голос. Истеричный, пьяный, требовательный.

— Где она? Где моя жена? Я требую! Шахбан! Брат! Выходи! Это мой дом! Моя семья!

Муса.

Кровь отхлынула от лица. Сердце, только начавшее успокаиваться, забилось в диком паническом ритме. Он вернулся. Он приехал от своей оперированной красотки и теперь требовал меня.

Я не помнила, как вскочила. Боль в ногах исчезла, утонула в животном ужасе. Я сползла с кровати, упала на колени, поползла к Шахбану. Вцепилась в его ноги, чувствуя сквозь ткань брюк жар его тела.

— Не отдавай! — закричала я, задыхаясь от слез. — Шахбан, умоляю! Не отдавай ему меня! Отпусти меня, я уйду, мне ничего не нужно, я пешком уйду, в Москву, куда угодно, только не отдавай ему! Они меня сожгут! Снова!

Я билась в истерике, колотилась лбом об его колени, не видя ничего, кроме черной бездны возвращения в тот дом, в тот сарай, в тот ад.

Сильные руки подхватили меня под мышки, подняли, как пушинку. Шахбан держал меня на весу, глядя прямо в глаза. Лицо его было страшным. Челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Глаза почернели.

— Тихо, — сказал он, и голос его прозвучал так, что я замерла, повиснув в его руках. — Слышишь? Тихо.

Он опустил меня обратно на кровать, бережно, словно я была стеклянной. Накрыл пледом, одернул его край. И выпрямился.

— Он твой муж, — сказал Шахбан ровно. — И он ничего не