Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Я хотела закрыть книгу.

Честное слово, хотела.

Но мои пальцы не слушались. Они листали страницу за страницей, словно кто-то водил моей рукой, словно сама Моргана Бейвуд, мёртвая уже триста лет, тянула мои пальцы через века, чтобы я увидела то, что должна увидеть.

Проклятие.

Оно было красивым. Я никогда не думала, что проклятие может быть красивым, но это — да. Слова складывались в венки, в кружева, в узоры, которые хотелось рассматривать часами. Каждая руна была выведена с такой любовью, с такой болью, что у меня защипало в глазах. Моргана ненавидела своего мужа. Не просто ненавидела — она выплёвывала эту ненависть на страницы капля за каплей, смешивая с собственной кровью, чтобы каждое слово дышало, чтобы каждое слово жило.

А потом я нашла её.

«Родовое проклятие Бейвудов: Вдовий венец».

Страница была вырвана из середины гримуара и аккуратно вложена обратно, будто кто-то пытался спрятать её, но не решился уничтожить. Я провела пальцем по краю — бумага была рваной, неровной, но чья-то заботливая рука вставила её обратно на шёлковые ленты.

И я прочитала.

«И будет так: ни один мужчина из рода Бейвуд не познает счастья в браке, ибо жена его умрёт в первую брачную ночь от его же руки, а дитя его родится мёртвым, или родится живым, но умрёт до первого крика. Проклятие сие будет длиться, пока не явится жена, которая проклянёт мужа искренне, всей душой, всей кровью, всем своим существом, и умрёт от его руки прежде, чем проклятие коснётся её. Ибо только смерть, добровольная и невольная одновременно, способна разорвать круг. Только ненависть, смешанная с кровью, породит любовь новую. Только Вдовий венец — удел тех, кто выходит за Бейвуда…»

Дальше текст был залит чем-то тёмным, въевшимся в пергамент насквозь. Не чернила. Не кровь. Что-то гуще, чернее, злее. Только несколько слов можно было разобрать в конце:

«…проклянет мужа искренне и умрёт от его руки».

Я стояла и смотрела на эту страницу, и мир вокруг меня перестал существовать.

Библиотека пропала. Свечи, которые я могла бы зажечь щелчком пальцев, не вернулись. Тьма сгустилась до состояния кипящей смолы, и только страница в моих руках горела алым, освещая моё лицо с нижнего ракурса, как в кошмарах.

Проклятие спадает только с женой, которая проклянёт мужа искренне и умрёт от его руки.

Я перечитала эту фразу пять раз.

Десять.

Пока буквы не начали расплываться и складываться в другие слова. Умрёт от его руки. Искренне проклянёт. Смерть добровольная и невольная.

Николас Бейвуд. Мой жених. Граф, который навестил моего отца за месяц до его смерти. Граф, который улыбался так мягко, так печально, когда смотрел на мой портрет в гостиной. Граф, который, как сказала мать, «предложил невероятно щедрые условия брачного договора».

Он искал жену.

Не для любви.

Не для наследника.

Для ритуала.

Я засмеялась.

Тихий, сначала дрожащий смех вырвался из моей груди, как зверёк из клетки, и понёсся по пустой библиотеке, отражаясь от каменных сводов, умножаясь, превращаясь в эхо, которое звучало уже не как смех, а как плач.

— Леди Азалия?

Голос Торнтона. Снова. Но на этот раз он звучал встревоженно. Должно быть, тьма в библиотеке была видна даже из коридора.

— Всё в порядке, Торнтон, — ответила я, и мой голос не дрожал. Совсем. — Я просто зачиталась.

— Свечи…

— Я сама их загасила. Мне нужна была тишина.

Ложь. Но убедительная. Я закрыла книгу, и та снова стала просто старой, тёплой, живой вещью в моих руках. Я прижала её к груди, и мне показалось, что я чувствую сердцебиение. Не моё. Её. Книги. Морганы. Того проклятия, которое теперь знало моё имя.

Я вышла из «Крыла Мёртвых Имён» быстрым шагом, почти бегом. Торнтон попятился, увидев моё лицо.

— Ваша милость, вы бледны как смерть.

— Свадебное волнение, — ответила я, проходя мимо него. — Передай матери, что я спущусь через десять минут. Скажи, что я буду в красном.

— Но традиция требует белого…

— Традиция, Торнтон, — я обернулась и посмотрела ему прямо в глаза, — это способ мёртвых управлять живыми. А я пока ещё жива.

Он не нашёл, что ответить.

В моей комнате служанки уже приготовили платье — белое, воздушное, с кружевами, которые моя прабабка плела сорок лет для своей внучки, а та умерла в родах, так и не надев его. Кружево было красивым. Мёртвым, но красивым. Я смахнула его с кровати на пол и села на край, положив книгу на колени.

— Девушки, — сказала я, — оставьте меня. Я оденусь сама.

— Но ваша милость, матушка-графиня…

— Моя мать, — я подняла на них глаза, и они умолкли, — может поцеловать меня в лоб перед алтарём. А сейчас — вон.

Они выбежали, путаясь в юбках.

Я осталась одна.

И тогда я снова открыла книгу.

Я искала. Листала страницу за страницей, кровь за кровью, проклятие за проклятием. Бейвуды были богаты на проклятия — их род проклинали семь раз, и каждый раз по-новому. Но только одно проклятие называлось «Вдовьим венцом». Только одно требовало смерти жены.

В конце главы я нашла приписку. Другим почерком, более твёрдым, мужским, сделанную поверх крови Морганы чёрными чернилами, которые въелись в пергамент так глубоко, что прожгли его насквозь:

«Проклятие Вдовьего венца не имеет срока давности. Оно активно до сих пор. В 1248 году пятый граф Бейвуд пытался обмануть проклятие, женившись на женщине, которую не любил, надеясь, что она не сможет проклясть его искренне. Она прокляла. Умерла. В 1312 году седьмой граф женился на ведьме — думал, она сможет снять проклятие силой. Проклятие сожрало ведьму заживо, а граф сошёл с ума. В 1441 году девятый граф выбрал жену-ребёнка, надеясь, что её детская душа не способна на искреннюю ненависть. Девочка прокляла его, когда он вошёл к ней в спальню. Ей было двенадцать. Он умер от её проклятия через три дня после её смерти».

Я закрыла книгу.

Медленно. Аккуратно. Положила её на кровать рядом с собой и уставилась в стену.

Николас Бейвуд знал это.

Он знал всё это, когда пришёл к моему отцу. Знал, когда смотрел на мой портрет. Знал, когда подписывал брачный договор. Он выбрал меня не потому, что я красивая, не потому, что я богата, не потому, что мой род древний.

Он выбрал меня, потому что я — Файервид.

Потому что наш дар — чувствовать правду.

Потому что я, если буду искренней до конца, смогу