Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— И наш, — добавила она. — Навсегда.

— Навсегда, — повторил он.

Они шли по аллее, усыпанной лепестками. Лианора сидела в слинге у Азалии на груди и вертела головой — смотрела на цветы, на птиц, на облака. Мир был большим и интересным. Мир был добрым.

— Николас, — сказала Азалия.

— Да?

— Ты когда-нибудь жалел, что проклятие снялось? Что мы стали обычными?

— Нет, — ответил он. — Никогда.

— Даже когда скучно? — спросила она.

— Скука — это когда ничего не происходит, — сказал он. — А у нас всегда что-то происходит. То Лианора режет зуб, то замок падает, то ты начинаешь меня ревновать к служанкам.

— Я не ревную, — возмутилась она.

— Конечно, нет, — усмехнулся он. — Ты просто спрашиваешь каждый вечер, куда я ходил и с кем разговаривал.

— Это вопросы для поддержания беседы, — сказала она. — А не ревность.

— Конечно, — кивнул он. — Конечно.

Она толкнула его локтем.

Он рассмеялся.

Громко, свободно, счастливо.

Азалия улыбнулась.

— Ты изменился, — сказала она.

— Ты уже говорила, — ответил он.

— Повторю, — сказала она. — На случай, если забыл.

— Не забыл, — сказал он. — Я ничего, что связано с тобой, не забываю.

Он взял её за руку.

Они пошли дальше — по аллее, мимо цветущих яблонь, к озеру, где плавали лебеди.

Замок Бейвуд остался позади — не серый, не проклятый, не страшный.

Просто — дом.

Их дом.

Навсегда.

Вечером они сидели в зимнем саду — втроём.

Лианора играла на полу, перебирая фиалки (Азалия боялась, что она их съест, но Николас сказал, что фиалки не ядовиты), Азалия читала книгу, Николас чинил старые часы — те самые, что стояли в большом зале и не ходили сто лет.

— Ты уверен, что починишь? — спросила она.

— Уверен, — ответил он. — Я теперь умею многое, чему не учили графов.

— Например?

— Например, менять пелёнки, — сказал он. — И варить кашу. И забивать гвозди.

— И целоваться, — добавила она.

— И целоваться, — согласился он. — Но это я умел и раньше.

— Правда? — спросила она. — А я думала, ты научился у меня.

— Учитель и ученик, — сказал он. — Мы учимся друг у друга.

Она отложила книгу.

Подошла к нему.

Поцеловала — долго, медленно, как в тот вечер, когда проклятие сломалось.

— Ты лучше учишь, — сказал он, когда она отстранилась.

— Лесть не поможет, — ответила она. — Часы всё равно не починятся.

— Починятся, — сказал он. — Просто нужно время.

— Времени у нас много, — сказала она. — Вся вечность.

— Ты обещала вечность? — спросил он.

— Я обещала, что ты будешь расплачиваться за перчатку, — ответила она. — А вечность — это просто срок расплаты.

— Долгая расплата, — сказал он.

— Ты заслужил, — ответила она. — Перчатка была дорогой.

— Это была простая перчатка, — усмехнулся он. — Красная, с вышивкой.

— Не простая, — покачала она головой. — Моя.

— Твоя, — согласился он.

Он починил часы.

Они затикали — громко, радостно, как сердце, которое бьётся в унисон с другим сердцем.

— Слышишь? — спросил он.

— Что? — спросила она.

— Время пошло, — сказал он. — Наша жизнь началась.

Она прижалась к нему.

— Давно началась, — сказала она. — Просто мы не замечали.

— Замечали, — возразил он. — Но боялись признать.

— А теперь?

— Теперь не боимся, — ответил он. — Теперь — живём.

Она посмотрела на дочь.

Лианора спала — на полу, среди фиалок, счастливая и безмятежная.

— Она похожа на тебя, — сказала Азалия.

— На тебя, — ответил Николас. — У неё твои глаза.

— И твоя седина, — добавила она.

— Память о прошлом, — сказал он. — Чтобы не забывала, откуда мы пришли.

— Она не забудет, — сказала Азалия. — Мы расскажем ей.

— Когда вырастет, — кивнул он. — Когда поймёт.

— Она поймёт, — сказала Азалия. — Она умная.

— Как мать, — сказал он.

— Нет, — покачала она головой. — Как отец.

Он поцеловал её.

— Как мы оба, — сказал он. — Потому что она — наша.

Азалия улыбнулась.

И фиалки вокруг них зацвели ярче.

Потому что любовь победила.

Окончательно и бесповоротно.