Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

мундиры — только простые рубашки из грубого льна, иногда камзол, если приезжали гости. Он почти не пил кофе — перешёл на травяные чаи, которые Азалия собирала в лесу (она настаивала, что это полезно для сердца; он не спорил, потому что сердце — единственное, оставшееся от проклятия — всё ещё иногда болело).

Но самое главное — он научился улыбаться.

Не той горькой, надрывной улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он говорил о смерти. Настоящей. Тёплой. Почти счастливой.

— Не сплю, — ответила Азалия. — Думаю.

— О чём? — он подошёл ближе, взглянул на дочь. — О том, какая она красивая?

— Она красивая, — кивнула Азалия. — Но я думала не об этом.

— А о чём?

— О том, как мы оказались здесь, — сказала она. — Два года назад. Живые. Вместе. С ребёнком. В замке, который перестал быть серым.

Николас сел рядом — на подоконник, прижался плечом к её плечу.

— Ты помнишь тот день? Когда я вернулась? — спросила Азалия.

— Помню, — кивнул он. — Ты стояла у ворот. Дождь. Ветер. И ты сказала: «Я вернулась, чтобы уничтожить тебя лично».

— А уничтожила себя, — усмехнулась она. — Свою гордость. Свою ненависть. Свою веру в то, что я могу жить без любви.

— Неправда, — сказал он. — Ты уничтожила проклятие. Своим поцелуем. Своей любовью. Своей кровью, которую написала на моей груди.

— Я написала не кровь, — возразила она. — Я написала имя. Своё. Настоящее.

— Азалия, — сказал он. — Твоё имя — это и есть ты. Твоя кровь. Твоя душа. Твоя любовь.

Она посмотрела на него.

На его седые виски. На его глаза — синие, ясные, без той пустоты, которая была раньше. На его руки — они лежали на коленях, спокойные, не дрожащие.

— Ты изменился, — сказала она.

— Ты тоже, — ответил он.

— Я стала слабее, — сказала она.

— Ты стала сильнее, — поправил он. — Потому что признала свою слабость. Это самое трудное.

— Ты говоришь как философ, — усмехнулась она.

— Я говорил как человек, который два года был женат на самой упрямой женщине севера, — ответил он. — Это меняет взгляд на мир.

— На мир или на меня? — спросила она.

— И то, и другое, — ответил он. — Ты — мой мир. Всё остальное — декорации.

Он поцеловал её в плечо — легко, почти невесомо, как делал каждое утро.

— Я всё ещё должен тебе месть за украденную перчатку? — спросил он.

Она улыбнулась.

— Ты должен мне вечность, — сказала она. — И у тебя осталось ровно столько же, чтобы расплатиться.

— Время покажет, — ответил он.

— Время покажет, — согласилась она.

Два года — это много или мало?

Азалия часто думала об этом, глядя на дочь, которая росла не по дням, а по часам. Два года назад она стояла у ворот Бейвуда, грязная, уставшая, с разбитым сердцем, и не знала, вернётся ли. Два года назад она сжигала страницу «Вдовьего венца» и писала кровью своё имя на груди мужчины, которого боялась любить. Два года назад она проклинала его поцелуем — и проклятие сломалось.

А теперь она сидела в зимнем саду, держала на руках дочь и чувствовала себя… не счастливой, нет. Счастье — слово слишком простое для того, что она чувствовала. Она чувствовала покой. Тот самый, который искала всю жизнь — в Файервиде, в мести, в попытках сбежать. Покой. Дом. Кто-то назвал бы это любовью. Азалия называла это «Николас».

Он вошёл в её жизнь как проклятие — и остался как спасение.

— Мама, — сказала девочка во сне — или ей показалось. Лианора ещё не говорила — только гулила, агукала, смеялась беззубым ртом. Но сегодня, в этом сне, в этом солнечном свете, который заливал зимний сад, Азалии послышалось: «Мама».

— Она сказала «мама», — прошептала она.

— Что? — Николас наклонился к дочери. — Повтори, малышка.

Девочка молчала. Только улыбалась во сне — счастливая, безмятежная, не знающая ни проклятий, ни боли, ни страха.

— Приснилось, — сказала Азалия.

— Или она просто думает об этом, — сказал Николас. — Скоро скажет. Я чувствую.

— Ты всегда всё чувствуешь, — усмехнулась она.

— Только то, что касается вас, — ответил он. — Ты и она — моё всё.

Он обнял их обеих — жену и дочь — прижал к себе, как самое дорогое в мире.

— Я люблю вас, — сказал он.

— Мы знаем, — ответила Азалия.

— Знаете, но всё равно приятно слышать, — сказал он.

— Приятно, — согласилась она.

После полудня приехали гости.

В Бейвуде теперь часто бывали гости — замок перестал быть проклятым, и соседи перестали его бояться. Герцог Винтерхолл приезжал два раза в год — проведать старых друзей (они не были друзьями, но после снятия проклятия стали почти друзьями). Капитан Рональд — тот самый, которого Азалия использовала в своей игре, — получил повышение и теперь командовал гарнизоном на юге. Он привозил подарки для Лианоры — деревянные игрушки, сладости, книги сказок. С Элли он встречался украдкой, в беседке у старой конюшни, и Азалия делала вид, что не замечает.

Сегодня приехала её мать — графиня Файервид, старая, седая, с острыми глазами и острым языком. Она не одобряла брак дочери сначала, не одобряла потом и не одобряла сейчас — но приезжала, потому что хотела видеть внучку.

— Ты похудела, — сказала она, входя в большой зал. — И выглядишь уставшей. Этот замок тебя убивает.

— Мама, — вздохнула Азалия. — Замок не убивает меня. Я жива и здорова. И Лианора тоже.

— Лианора — другое дело, — мать протянула руки к внучке. — Дай-ка посмотрю на тебя, маленькая.

Девочка проснулась — и заплакала. Она не любила бабушку. Может быть, чувствовала что-то, что взрослые не чувствовали. Может быть, просто капризничала.

— Она устала, — сказала Азалия, забирая дочь обратно. — Мы плохо спали ночью.

— Вы всегда плохо спите ночью, — заметила мать. — С тех пор как ты вышла замуж за этого…

— За этого кого? — спросил Николас, входя в зал.

Он не обиделся — он привык к свекрови. Она не любила его, он не любил её, но они уважали друг друга — за то, что оба любили Азалию и Лианору.

— За этого графа, — закончила мать, ничуть не смутившись. — Я просто хочу, чтобы моя дочь была счастлива.

— Она счастлива, — сказал Николас.

— Она говорит, что счастлива, — ответила мать. — Но женщины часто врут, когда хотят защитить мужчин.

— Я не вру, — сказала Азалия. — Я счастлива. Правда.

Мать посмотрела на неё долгим, пристальным взглядом — тем самым, которым смотрят только матери, когда хотят понять, говорит ли ребёнок правду.

— Хорошо, — сказала она. — Я поверю. Но если он сделает тебе больно…

— Я сам себя накажу, — сказал Николас. — Обещаю.

Мать фыркнула — но улыбнулась. Только чуть-чуть,