Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Я отпущу тебя, — сказал он.

Голос его был тихим, сломанным, как у человека, который потерял всё.

— Что? — переспросила она.

— Я отпущу тебя, — повторил он. — Завтра утром. Соберёшь вещи. Я дам тебе денег, охрану, лошадей. Ты уедешь в Файервид.

— А проклятие? — спросила она.

— Проклятие умрёт со мной, — сказал он. — Или не умрёт. Мне всё равно.

— А ребёнок?

Он посмотрел на её живот.

— Проклятие не трогает детей, — сказал он. — Только носителей. И их жён. Ребёнок будет жить. Я позабочусь об этом.

— Как?

— Неважно, — он покачал головой. — Не задавай вопросов. Просто… уезжай. Пока я не передумал.

Он встал — тяжело, опираясь на край кресла, как старик.

— Я пойду к себе, — сказал он. — Не провожай.

Он вышел из гостиной, не оглядываясь.

Азалия осталась одна.

Она стояла у окна и смотрела в темноту.

Её план сработал.

Он отпустил её.

Она свободна.

Но почему же тогда она чувствовала себя не победительницей, а убийцей?

Почему в груди была не радость, а пустота — та самая, которую она чувствовала на балу, когда он ушёл, оставив её одну среди чужих людей?

Почему ей хотелось бежать за ним, упасть на колени, сказать: «Я солгала. Нет никакого ребёнка. Нет никакой беременности. Я просто хотела сделать тебе больно. Прости. Прости. Прости».

Но она не сделала этого.

Она стояла у окна и молчала.

А фиалки на подоконнике — те, из куста, который он подарил — смотрели на неё своими тёмными глазами и молчали.

Ночь была бесконечной.

Азалия не спала.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену.

В голове её было пусто — не потому, что не о чем думать, а потому, что мыслей было слишком много, и они сплелись в один тугой, болезненный комок.

Она думала о том, как Николас плакал.

Как его плечи тряслись.

Как его голос ломался, когда он говорил: «Я не могу».

Как он сказал: «Я отпущу тебя».

Как он вышел из комнаты — сгорбленный, сломленный, уничтоженный.

Она сделала это.

Она добилась своего.

Она победила.

Она была свободна.

Но почему же тогда она не чувствовала ничего, кроме тошноты?

— Что ты наделала? — прошептала она.

Ответа не было.

Только тишина.

И волки за окном — они выли в эту ночь громче, чем обычно, будто оплакивали кого-то.

Может быть, её.

Может быть, его.

Может быть, их обоих.

Утром она не пошла к нему.

Она сидела в своей комнате, смотрела, как Элли собирает вещи. Служанка была бледной, молчаливой, с красными глазами — она плакала ночью. Знала? Догадывалась? Или просто чувствовала, что в замке что-то сломалось?

— Ваша милость, — сказала Элли, складывая платья в сундук. — Граф просил передать, что карета будет у ворот в полдень.

— Хорошо, — ответила Азалия.

Она смотрела на фиалки.

Они завяли за ночь.

Все до одного.

Цветы, которые он подарил, которые росли в её комнате, которые пахли надеждой — все погибли. Как будто проклятие забрало их вместе с его душой.

— Ваша милость, — снова позвала Элли. — Вы уверены, что хотите уехать?

— Уверена, — сказала Азалия.

— Но граф… он… — Элли запнулась. — Он не переживёт этого.

— Переживёт, — сказала Азалия. — Люди переживают и не такое.

— Не он, — покачала головой девушка. — Я знаю его десять лет. Он никогда не был таким, как с вами. Вы — его жизнь. Если вы уедете, он умрёт.

— Это его выбор, — сказала Азалия.

Элли посмотрела на неё долгим, странным взглядом.

— Вы жестоки, ваша милость, — сказала она.

И вышла из комнаты.

Азалия осталась одна.

С завявшими фиалками.

С собранными сундуками.

С победой, которая была горькой, как полынь.

Она спустилась в большой зал в одиннадцать.

Николас ждал её.

Он стоял у камина — прямой, неподвижный, как статуя. Его лицо было серым — не бледным, а именно серым, как камень стен. Глаза красными, опухшими — он плакал всю ночь или не спал вовсе.

В руках он держал медальон — тот самый, который она хотела украсть.

— Я хочу, чтобы ты взяла это, — сказал он, протягивая ей медальон.

— Зачем? — спросила она.

— Это защитит тебя, — ответил он. — От проклятия. От теней. От всего.

— А тебе?

— Мне не нужна защита, — сказал он. — Я уже мёртв.

Он подошёл к ней.

Взял её руку.

Надел медальон на запястье — застегнул цепочку, туго, но не больно.

— Я люблю тебя, Азалия, — сказал он. — Я любил тебя с первой встречи. Я буду любить тебя до последнего вздоха. И после — если это возможно.

Она смотрела на него.

На его седые виски — их стало больше за одну ночь. На его дрожащие губы. На его глаза — красные, опухшие, полные слёз, которые он больше не прятал.

— Николас… — начала она.

— Не надо, — перебил он. — Не говори ничего. Просто… помни, что я любил тебя. По-настоящему. Не за проклятие. Не за надежду. Просто — любил.

Он повернулся и ушёл.

Быстро, почти бегом, чтобы она не увидела его слёз.

Азалия осталась стоять в большом зале — с медальоном на руке, с фиалками в сердце, с победой, которая была страшнее любого поражения.

Карета ждала у ворот.

Азалия села внутрь, Элли — напротив. Сундуки погрузили на заднее сиденье. Кучер щёлкнул кнутом.

Лошади тронулись.

Замок Бейвуд медленно отдалялся — серый, колючий, полный волчьих шкур и старых проклятий.

Азалия смотрела в окно.

На башню — на ту самую, где он стоял в ту ночь, когда она пыталась сбежать в первый раз.

Он стоял там и сейчас.

Огромный, чёрный, одинокий.

Он не махал. Не кричал. Просто стоял и смотрел — как тогда.

Как человек, который потерял всё.

Карета отъехала далеко.

Замок стал маленькой точкой на горизонте.

Азалия всё смотрела.

Элли плакала.

Азалия — нет.

Она не могла плакать. Потому что если бы она заплакала, то поняла бы, что сделала.

А она не хотела понимать.

Она хотела только одного — забыть.

Но медальон на запястье пульсировал в такт её сердцу. И напоминал.

О том, кого она оставила позади.

О том, кого она убила.

О том, что победа не всегда приносит радость.

Иногда она приносит только боль.

Глава 17

Дорога до Файервида занимала три дня. Азалия пробыла в пути два часа.

Карета тряслась по осенней грязи, дождь барабанил по крыше, Элли всхлипывала в углу, кутаясь в старый плед. За окном проплывали серые поля, чёрные леса, унылые деревушки, в которых даже собаки