Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Не бойся, — сказала она. — Это не больно.

— Я не боюсь боли, — ответил он. — Я боюсь потерять тебя.

— Не потеряешь, — сказала она. — Я никуда не уйду.

Она провела лезвием по своей ладони — быстрым, точным движением. Кровь выступила алыми каплями — горячая, живая, пахнущая железом и чем-то сладким, как фиалки.

Потом она порезала его — там же, на груди, над сердцем. Он не вздрогнул. Только сжал челюсти и закрыл глаза.

— Смотри на меня, — приказала она.

Он открыл глаза.

Она прижала свою раненую ладонь к его ране.

Кровь смешалась.

— Я, Азалия де Файервид, дочь Огненного Рода, — сказала она, глядя ему в глаза. — Пишу своё истинное имя на твоей груди. Над твоим сердцем. Чтобы оно стало частью тебя. Как ты стал частью меня.

Она начала рисовать — пальцем, обмакнутым в их общую кровь. Буква за буквой. Руна за руной. Имя за именем.

А-З-А-Л-И-Я.

Не графиня Бейвуд. Не леди севера. Не жена, купленная за земли и золото.

Просто — Азалия.

Дочь Файервида.

Женщина, которая пришла, чтобы убить, а осталась, чтобы любить.

Николас стоял неподвижно, как статуя. Только его сердце билось под её пальцами — быстро, неровно, испуганно.

— Всё, — сказала она, закончив.

Она убрала руку.

Его грудь была красной — от крови, от её имени, от их общей магии, которая начинала работать, просачиваясь сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, к самому сердцу проклятия.

— Теперь ты часть меня, — сказал он. — Навсегда.

— Я всегда была частью тебя, — ответила она. — Ты просто боялся это признать.

Он хотел что-то сказать — но не успел.

Проклятие проснулось.

Оно ударило — не извне, как в прошлый раз. Изнутри. Из его груди, из её пальцев, из смешанной крови на его коже.

Тени на стенах зашевелились. Волки за окном завыли — громко, тоскливо, безнадёжно. Свечи погасли. Огонь в камине умер.

Они остались в темноте — только вдвоём, только кровь, только имя, которое она написала на его сердце.

— Что происходит? — спросил он.

— Проклятие чувствует нас, — ответила она. — Оно борется. Не даёт обряду завершиться.

— Что делать?

— Не знаю, — ответила она. — Но мы должны закончить.

— Как?

Она смотрела на него.

В темноте его глаза светились — не человеческим светом, чем-то другим. Той синевой, которую она видела в день свадьбы. Той пустотой, которая оказалась не пустотой, а болью. Не болью — любовью.

— Ты должен попросить меня, — сказала она.

— О чём?

— Прокляни меня, — сказала она. — По-настоящему. Искренне. За то, что украл тебя. За то, что заставил тебя чувствовать то, чего ты не хотела. За то, что впустил меня в свою жизнь, в своё сердце, в свою душу.

Он смотрел на неё.

— Ты хочешь, чтобы я проклял тебя? — переспросил он.

— Да, — ответила она. — Но не ненавистью. Любовью.

— Любовью нельзя проклясть, — сказал он.

— Можно, — ответила она. — Если любить так сильно, что это становится ядом. Если любить до смерти. Если любить вопреки всему — проклятию, теням, страху, себе.

Он молчал.

Долго.

Так долго, что она услышала, как её сердце бьётся в унисон с его. Как кровь течёт по венам — её, его, их общая. Как тени на стенах затихают, подчиняясь чему-то большему, чем проклятие.

— Азалия, — сказал он. — Я не могу тебя проклясть. Я люблю тебя. Даже сейчас. Даже после всего, что ты сделала.

— Тогда позволь мне проклясть тебя, — сказала она. — Я умею.

Она подошла к нему.

Встала на цыпочки.

Обхватила его лицо руками — окровавленными, дрожащими.

— Я проклинаю тебя, Николас Бейвуд, — сказала она.

И поцеловала его.

Не в щёку, как тогда, в библиотеке. Не в лоб, как прощание. В губы.

Глубоко. Долго. Так, как целуют только перед смертью. Или перед жизнью — новой, другой, той, которую они не знали никогда.

Сначала он замер — не двигался, не дышал, только смотрел на неё широко открытыми глазами. А потом — обнял. Прижал к себе. Ответил на поцелуй — нежно, отчаянно, безнадёжно.

Они целовались в темноте, среди теней и волчьих шкур, среди древних проклятий и старой крови. Они целовались, будто завтра не наступит. Будто они уже умерли и теперь живут где-то между мирами — там, где нет проклятий, нет страха, есть только они.

Азалия отстранилась первой.

— Я проклинаю тебя своей любовью, — сказала она. — Я буду любить тебя так сильно, что ты никогда не умрёшь спокойно. Ты будешь просыпаться по ночам и думать обо мне. Ты будешь искать меня в каждом лице, в каждом запахе, в каждом звуке. Ты будешь жить — даже когда захочешь умереть. Потому что я не отпущу тебя. Никогда. Слышишь? Никогда.

Она говорила, а слёзы текли по её щекам — горячие, настоящие, не наигранные.

— Проклятие не выдерживает честной силы, — сказала она. — Ты говорил. Я проверю.

Она поцеловала его снова.

И в этот момент — в момент поцелуя, в момент проклятия, в момент любви — что-то сломалось.

Не в них.

Вокруг них.

Тени на стенах закричали — высоко, тонко, как умирающие звери. А потом исчезли. Растворились. Словно их никогда не было. Волки за окном замолчали — разом, как по команде. Свечи зажглись сами собой — десятки, сотни свечей, которых здесь не было раньше. Огонь в камине взревел — ярко, жарко, почти ослепительно.

Проклятие умирало.

Азалия чувствовала это — как оно отпускает его грудь, как вытекает из его крови, как покидает камни замка, оставляя их чистыми, свободными, обыкновенными.

Николас пошатнулся.

Она поддержала его — обняла, прижала к себе, чувствуя, как он тяжело дышит, как его сердце бьётся — ровно, сильно, не так, как раньше.

— Живой, — прошептала она. — Ты живой.

— Живой, — повторил он, не веря своим словам.

Он поднял руки к лицу — они больше не дрожали. Опустил их. Сжал в кулаки. Разжал.

— Я жив, — сказал он. — Проклятие… его нет. Я чувствую. Оно ушло.

— Ушло, — кивнула Азалия.

— Как? — спросил он. — Как ты это сделала?

— Я не делала, — ответила она. — Это сделала любовь. Та самая, которую я боялась. Которую отрицала. Которую пыталась убить своей местью.

— Твоя месть была жестокой, — сказал он.

— Я знаю, — кивнула она. — Прости.

— Прощаю, — сказал он.

Она смотрела на него.

На его седые виски — они стали темнее? Или ей показалось? На его руки — они больше не дрожали. На его глаза — синие, чистые, без той пустоты, которая была там раньше.