Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Ночью они сидели в зимнем саду.

Фиалки — те, что он подарил, — снова расцвели. Азалия не знала, как это случилось. Может быть, магия сада. Может быть, её возвращение. Может быть, то, что она наконец перестала врать.

— Красиво, — сказала она, глядя на цветы.

— Ты красивее, — ответил он.

— Перестань.

— Не могу, — он посмотрел на неё. — Ты красивее всех цветов в мире. Даже фиалок. Даже звёзд под ковром. Даже тех, что в камне.

— Ты говоришь слишком много комплиментов, — сказала она. — Это подозрительно.

— Я говорю правду, — ответил он. — Это не подозрительно. Это просто — правда.

Она взяла его за руку.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

— О чём?

— О себе, — сказала она. — Не о проклятии. Не о прошлых жёнах. Не о страхах. О себе. О том, какой ты был до того, как стал графом. До того, как проклятие проснулось.

— Скучный, — сказал он. — Я был скучным мальчиком. Учился, читал, мечтал о море.

— О море? — удивилась она. — Ты, граф севера, мечтал о море?

— Море — это свобода, — ответил он. — Бесконечная, солёная, живая. Я никогда не видел моря. Но я мечтал.

— Увидишь, — сказала она. — Когда проклятие спадёт.

— А если не спадёт?

— Тогда увидим вместе, — ответила она. — Там, где нет проклятий. Где есть только мы, море и фиалки.

— Фиалки не растут на берегу моря, — сказал он.

— Вырастут, — сказала она. — Я заставлю.

Он улыбнулся.

— Ты заставишь?

— Я заставлю, — кивнула она. — Я — Азалия де Файервид. Моя прабабка сожгла армию. Я смогу вырастить один куст фиалок на солёной земле.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я просто упрямая, — ответила она.

Они сидели в зимнем саду до рассвета.

Говорили о пустяках — о книгах, о лошадях, о погоде. Не о проклятии. Не о смерти. Не о любви, которую оба боялись называть своими именами.

Просто — были.

Рядом.

Вместе.

Как два человека, которые почти потеряли друг друга.

И нашли — в самый последний момент.

Глава 18

Она не ушла.

Ни на рассвете, когда первые лучи солнца — бледные, северные, почти не греющие — заглянули в окна зимнего сада. Ни в полдень, когда слуги принесли завтрак, который она не тронула. Ни вечером, когда Николас ушёл в кабинет работать, а она осталась стоять у окна, вглядываясь в чёрный лес, где по-прежнему выли волки.

Она не ушла.

И это было главным.

Азалия понимала, что её возвращение — не победа. Не капитуляция. Не начало новой главы. Это было что-то другое. Что-то, для чего в человеческом языке не придумано слов.

Она вернулась, чтобы сказать правду.

Она сказала.

Он выслушал.

Он не простил — она не просила.

Он просто… остался. Как и она.

Теперь они сидели напротив друг друга в библиотеке — той самой, где он признался в любви, а она поцеловала его в щёку, играя свою жестокую роль. Свечи догорали. Огонь в камине почти погас. Тени на стенах замерли, будто ждали.

— Что теперь? — спросил Николас.

Его голос был ровным, но Азалия слышала в нём то, что он пытался скрыть: усталость. Бесконечную, высасывающую силы усталость человека, который слишком долго боролся и слишком мало получил взамен.

— Я хочу кое-что показать, — ответила она.

Она встала, подошла к книжному шкафу, достала гримуар Морганы Бейвуд — старый, тяжёлый, пульсирующий той же живой магией, что и в день, когда она впервые открыла его в библиотеке Файервида.

Николас напрягся.

— Зачем ты принесла его?

— Чтобы уничтожить, — ответила она.

Она открыла книгу на странице «Вдовьего венца» — той самой, лживой странице, которую написал муж Морганы, чтобы обмануть потомков, чтобы направить их по ложному пути ненависти и смерти.

— Эта страница — ложь, — сказала Азалия. — Ты говорил. Я знаю. И я хочу её сжечь.

— Сжечь? — переспросил он. — Книга проклята. Если ты…

— Если я сожгу её, ничего не случится, — перебила она. — Это просто бумага. Просто чернила. Просто слова. Проклятие не в книге. Проклятие в тебе. И во мне. В нашей связи. В том, что между нами.

Она вырвала страницу.

Пергамент был тёплым на ощупь — живым, как кольцо на её пальце, как медальон на запястье, как его сердце под рёбрами.

— Азалия, — сказал он. — Не делай этого. Ты не знаешь, что может случиться.

— Я знаю, — ответила она. — Что бы ни случилось — это будет правда. А не ложь, которая нас убивает.

Она подошла к камину.

Бросила страницу в огонь.

Пергамент вспыхнул мгновенно — ярко, ослепительно, как солнце в летний полдень. Пламя взметнулось вверх, лизнуло каминную полку, опалило её пальцы, но она не отдёрнула руку. Стояла и смотрела, как ложь превращается в пепел.

Николас встал.

Подошёл к ней.

Встал рядом.

Вдвоём они смотрели, как горит «Вдовий венец». Как коробятся буквы. Как исчезают строчки, написаные кровью и ненавистью. Как пепел кружится в воздухе — чёрный, лёгкий, как память о том, что больше не нужно.

— Готово, — сказала Азалия, когда от страницы остался только серый налёт на углях.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь — правда, — ответила она. — Вся. Без остатка.

Она повернулась к нему.

— Я хочу провести древний обряд. Тот, о котором говорится в другой части гримуара. Контр-обряд двух родов. Файервид и Бейвуд. Кровь к крови. Имя к имени.

— Это опасно, — сказал он.

— Я знаю.

— Мы можем умереть.

— Мы можем умереть и так, — ответила она. — Проклятие убьёт тебя через несколько месяцев. А меня — чуть позже. Я не хочу ждать. Я хочу действовать.

— Ты уверена?

— Никогда не была так уверена, — ответила она. — И никогда так не боялась.

Он смотрел на неё.

В его глазах — она видела — боролись надежда и страх. Надежда на то, что обряд сработает. Страх — что она умрёт у него на руках, как Элеонора, как Изабель, как все женщины, которых он любил.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Сними рубашку, — сказала она.

Он снял.

Медленно, не глядя на неё. Расстегнул пуговицы — одну за одной. Стянул ткань с плеч — широких, бледных, покрытых шрамами. Рубашка упала на пол. Он остался стоять перед ней — полуголый, уязвимый, готовый к любому её приказу.

На его груди, над сердцем, была татуировка — волк, свернувшийся клубком, с закрытыми глазами. Родовой знак Бейвудов. Он пульсировал — слабо, едва заметно, как живое существо, которое спит, но может проснуться в любой момент.

— Красиво, — сказала Азалия.

— Страшно, — ответил он.

— И то, и другое, — кивнула она.

Она