Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Он взял её руки в свои.

Поцеловал.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе.

Азалия смотрела на него.

На его склонённую голову. На его пальцы, сжимающие её ладони. На его плечи, которые дрожали — от счастья? от страха? от надежды?

Она чувствовала себя грязной.

Но она не остановилась.

— Не благодари меня, — сказала она. — Это не подарок. Это проклятие.

Он поднял голову.

— Что? — не понял он.

— Ты слышал, — сказала она, и голос её стал твёрже, холоднее. — Ребёнок — это проклятие. Ещё одна жертва. Ещё одна жизнь, которую ты погубишь своим проклятием.

Он замер.

— Азалия…

— Зачем ты это сделал? — спросила она, вырывая руки. — Зачем ты зачал этого ребёнка? Чтобы он умер? Чтобы я умерла в родах? Чтобы проклятие получило новую пищу?

— Я не… — его голос сорвался. — Я не планировал… Мы не…

— Ах, не планировал? — она встала, отошла к окну. — Ты думал, что если будешь нежным, если будешь дарить цветы и строить зимние сады, то я забуду, кто ты? Забуду, зачем ты на мне женился? Забуду, что ты — носитель проклятия, которое убивает всех, кто тебя любит?

— Я не хотел ребёнка, — сказал он. — Не сейчас. Не так. Я…

— А я хотела? — она развернулась к нему. — Я хотела этого брака? Этого замка? Этой жизни? Я хотела стать очередной твоей жертвой, граф Бейвуд?

— Ты не жертва, — сказал он. — Ты моя жена.

— Жена, которую ты, возможно, убьёшь, — сказала она. — А теперь — и ребёнка. Потому что проклятие не щадит никого. Ни женщин, ни детей.

Николас стоял на коленях.

Он не вставал.

Его лицо — Азалия видела это — теряло цвет. Не бледнело — именно теряло. Серое, пепельное, мёртвое.

— Ты думаешь, я хочу этого? — спросил он. — Думаешь, я хочу, чтобы ты умерла? Чтобы наш ребёнок умер?

— Я не знаю, чего ты хочешь, — сказала она. — Ты никогда не говорил правды до конца.

— Я говорил! — крикнул он. — Я говорил тебе всё! О проклятии! О любви! О страхе! Я говорил тебе, что люблю тебя с первой встречи! Что храню твою перчатку! Что готов умереть ради тебя! Чего ещё ты хочешь?

— Правды, — сказала она. — Всей. Без утайки.

— Я сказал всю правду! — он встал — резко, почти агрессивно — но не подошёл к ней. Остался на месте, сжимая кулаки, дрожа всем телом.

— Нет, — покачала она головой. — Ты не сказал главного. Ты не сказал, что проклятие можно снять не только любовью и ненавистью. Ты не сказал, что есть третий способ.

— Третий? — он замер. — Какой третий?

— Ты знаешь, — сказала она. — Ты всегда знал. Если ты отпустишь меня — свободной, живой, без проклятия, без принуждения — проклятие закончится. Потому что оно держится на твоей привязанности ко мне. Если ты откажешься от меня добровольно — оно умрёт.

Откуда она это узнала? Из гримуара. Из старых записей Морганы, которые нашла в подземной библиотеке. Она читала их по ночам, когда он спал. Искала лазейки. И нашла.

Николас смотрел на неё.

В его глазах не было пустоты.

Была боль.

Такая боль, которую нельзя описать словами. Которую можно только чувствовать — всем телом, каждой клеткой, каждой каплей крови.

— Откуда ты… — начал он.

— Не важно, — перебила она. — Важно, что это правда. Ты можешь спасти меня. И ребёнка. Если отпустишь.

— Если я отпущу тебя, я умру, — сказал он.

— Проклятие убьёт тебя?

— Нет, — он покачал головой. — Не проклятие. Я сам. Потому что не смогу жить без тебя.

— Ты справишься, — сказала она. — Люди справляются с большими потерями.

— Я не справлюсь, — сказал он. — Я умру. Не от проклятия. От себя.

— Тогда умри, — сказала она. — Но отпусти меня.

Эти слова были жестокими.

Она знала.

Она готовила их три дня, репетировала перед зеркалом, училась произносить без слёз, без дрожи, без сожаления.

Но когда они прозвучали — громко, чётко, беспощадно — ей стало страшно.

Не за себя.

За него.

Николас опустился на колени.

Снова.

Медленно, как старик, которому трудно двигаться.

— Азалия, — сказал он. — Пожалуйста. Не заставляй меня выбирать между тобой и своей жизнью.

— Ты уже выбрал, — сказала она. — Когда женился на мне. Ты выбрал себя. Свою надежду. Своё проклятие.

— Я выбрал тебя, — сказал он. — Я всегда выбирал тебя.

— Нет, — покачала она головой. — Ты выбрал иллюзию. Веру в то, что я смогу тебя полюбить. Но я не смогла. Прости.

Она сказала «прости» и почувствовала, как что-то внутри неё сломалось.

Не в нём.

В ней.

Николас плакал.

Она видела это впервые — его слёзы. Не мужские, сдержанные, которые прячут за каменным лицом. Настоящие. Горячие. Беспомощные. Они текли по его щекам, падали на каменный пол, на его руки, на его колени.

— Я не хочу умирать, — сказал он. — Я хочу жить. С тобой. С нашим ребёнком. Я хочу видеть, как он растёт. Как он улыбается. Как он говорит первые слова. Я хочу состариться рядом с тобой. Я хочу…

— Чего ты хочешь, Николас? — спросила она.

— Тебя, — ответил он. — Всегда. Только тебя.

Он протянул к ней руки.

Она не подошла.

Стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз.

— Отпусти меня, — сказала она. — Если любишь — отпусти.

Он смотрел на неё.

Сквозь слёзы.

Сквозь боль.

Сквозь отчаяние.

— Я не могу, — прошептал он. — Я пробовал. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпаюсь и говорю себе: «Отпусти её. Она не твоя. Она не хочет тебя. Ты убьёшь её, если не отпустишь». Но я не могу. Моё тело не слушается. Моё сердце не слушается. Моя душа не слушается. Я привязан к тебе. Навсегда.

— Тогда умри, — сказала она снова. — И дай мне жить.

Он закрыл лицо руками.

Его плечи тряслись.

Он плакал — беззвучно, страшно, безнадёжно.

Азалия стояла у окна и смотрела на него.

Внутри неё ликовала месть.

Она добилась своего. Он сломлен. Он готов на всё. Он отпустит её. Он умрёт. Она будет свободна.

Но ликование было горьким.

Потому что она смотрела на человека, который любил её так сильно, что готов был умереть.

И она убивала его.

Своими руками.

Своей ложью.

Своей жестокостью.

Месть стала слишком острой.

Она резала не только его.

Она резала её.

Николас плакал долго.

Может быть, час. Может быть, два. Азалия потеряла счёт времени. Она стояла у окна, смотрела на чёрный лес и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное.

Наконец он поднял голову.

Его лицо было мокрым, красным,