Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Сама.

Без сценария, без плана, без стратегии.

Просто потому, что захотела.

— Пойдём, — сказала она. — Холодно в коридорах.

— Пойдём, — ответил он.

Ночью она не стала холодной.

Не смогла.

Они сидели в гостиной — у камина, на диване, близко-близко. Она положила голову ему на плечо. Он обнимал её — осторожно, нежно, как хрупкую вещь.

— Я боюсь завтрашнего дня, — призналась она.

— Чего в нём бояться?

— Сегодня был хороший день, — сказала она. — А хорошие дни обычно заканчиваются плохо.

— Не заканчиваются, — сказал он. — Они просто сменяются другими днями.

— Другие дни не такие.

— Они такие, какими мы их делаем, — ответил он. — Если ты хочешь, завтра будет хорошим.

— А если я не захочу?

— Тогда он будет плохим, — сказал он. — Но я останусь. И буду ждать, пока ты снова захочешь хорошего.

Она закрыла глаза.

— Ты слишком хороший для меня, — прошептала она.

— Я не хороший, — ответил он. — Я просто люблю тебя.

Эти слова — простые, без пафоса, без надрыва — прозвучали как приговор.

Она не заслужила такой любви.

Никто не заслуживает любви просто так, без причины, без условий.

Но он дарил.

И она принимала.

И это было больно.

Так больно, что хотелось кричать.

Вместо этого она прижалась к нему крепче.

— Не отпускай меня сегодня, — попросила она.

— Не отпущу, — пообещал он.

И не отпустил.

Всю ночь.

До рассвета.

Когда солнце — бледное, северное, почти не греющее — заглянуло в окна гостиной, он всё ещё держал её в своих объятиях.

А она всё ещё не знала, играет или нет.

Утром она проснулась первой.

Он спал — тихо, без бреда, без теней. Проклятие, казалось, отступило — или притворялось, что отступило.

Азалия смотрела на его лицо — спокойное, почти молодое, без обычной маски усталости и боли.

— Цветок мой, — прошептал он во сне.

Она улыбнулась — не той, сценарийной улыбкой, а настоящей.

— Ты идиот, — сказала она.

Она осторожно, чтобы не разбудить, высвободилась из его объятий. Встала. Подошла к окну.

Лес чернел за стеклом.

Волки не выли.

Тени на стенах замерли.

Мир замер — будто ждал её решения.

Она смотрела на чёрные деревья и думала.

Я должна радоваться, — думала она. — План работает. Он влюблён. Он признался. Он мой.

Но радости не было.

Была только боль.

Тупая, ноющая, невыносимая.

Она хотела разбить ему сердце.

А разбила своё.

— Что ты делаешь с нами, Азалия? — спросила она себя.

Ответа не было.

Только фиалки на подоконнике — те, из куста, который он подарил — кивали ей в такт её мыслям.

Или просто качались на сквозняке.

Николас проснулся через час.

Она сидела у окна — в кресле, лицом к нему, с камнем со звездой в руке.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе утро, — ответил он. — Ты рано встала.

— Не спалось.

— Проклятие?

— Ты, — ответила она. — Ты шептал во сне.

— Что я шептал?

— «Цветок мой».

Он покраснел.

— Извини.

— Не извиняйся, — сказала она. — Мне нравится.

Она встала, подошла к нему, поцеловала в лоб.

— Я спущусь к завтраку через час, — сказала она. — Отдохни ещё.

Она вышла из гостиной, поднялась в свои покои, села на кровать и закрыла лицо руками.

И заплакала.

Тихо, чтобы он не услышал.

Чтобы никто не услышал.

— Ты слабая, — прошептала она себе. — Ты не можешь даже причинить боль тому, кто сделал больно тебе.

Но он не делал больно ей.

Он любил.

Это она делала больно ему.

И себе.

И это было невыносимо.

Глава 16

Это была самая страшная ложь, которую она когда-либо произносила.

Азалия готовилась к ней три дня. Три дня она репетировала перед зеркалом — слёзы, голос, жесты. Три дня она убеждала себя, что это необходимо. Что это часть игры. Что это — единственный способ заставить Николаса отпустить её. Что если он поверит, что она беременна, что он зачал «ещё одну жертву», что проклятие теперь коснётся и невинного ребёнка — его совесть не выдержит. Он сам захочет разорвать этот брак. Сам отпустит её. Сам скажет: «Уходи. Спасайся. Я не могу смотреть, как ты умираешь. Как умирает наш ребёнок».

Ребёнка не было.

Азалия знала это. Она была не беременна. Её тело — стройное, плоское, как доска — не носило под сердцем никакой жизни. Только ложь. Только холодный расчёт. Только месть, которая становилась всё острее с каждым днём.

Она смотрела на себя в зеркало.

— Ты чудовище, — сказала она своему отражению.

Отражение не спорило.

Она выбрала вечер.

Каждый вечер они проводили вместе — в гостиной, у камина. Он пил чай (с мятой, его любимый), она читала книгу (или делала вид, что читает). Они говорили о пустяках — о погоде, о слугах, о старом псе, которого Николас подобрал на границе и который теперь спал у его ног, постанывая во сне.

Это было почти семейное счастье.

Почти.

Азалия ждала.

Когда слуги ушли, когда догорели свечи, когда в окнах погас последний свет, она закрыла книгу и посмотрела на Николаса.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Он поднял глаза.

В его взгляде не было тревоги — только любопытство. Он не ожидал удара. Он расслабился за эти дни — слишком расслабился. Поверил, что она смягчается. Поверил, что между ними что-то зарождается. Поверил в её улыбки, в её прикосновения, в её поцелуй в щёку.

Он не знал, что она готовит ему нож.

— О чём? — спросил он.

Азалия опустила глаза.

— О ребёнке.

Она сказала это тихо, почти шёпотом, как говорят о чём-то сокровенном, о чём боятся говорить вслух. Её голос дрожал — она тренировала это перед зеркалом.

Николас замер.

— О каком ребёнке? — спросил он. Голос его сел.

Азалия подняла глаза.

Они были полны слёз — ненастоящих, на самом деле, но он не мог знать. Он видел только то, что хотела показать она: страх, надежду, отчаяние.

— Я беременна, — сказала она.

Тишина.

Такой тишины Азалия не слышала никогда. Даже тени на стенах замерли. Даже пёс перестал постанывать во сне. Даже огонь в камине притих, будто боялся потревожить этот момент.

Николас смотрел на неё.

Его лицо — обычно бледное, усталое, почти мёртвое — вдруг ожило. Краска прилила к щекам. Глаза расширились. Губы приоткрылись.

— Ты… ты беременна? — переспросил он.

— Да, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Элли сказала. Она разбирается в женских делах. И я… я чувствую. Что-то изменилось внутри меня.

Он встал.

Подошёл к ней.

Опустился на колени — прямо на каменный пол, перед её креслом.

— Азалия, — сказал он. —