Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Азалия лежала на кровати, смотрела в потолок и перебирала в голове детали своего плана.

Библиотека. Камин. Случайность.

Она знала, что Николас проводит там каждое утро — разбирает старые фолианты, которые привёз из столицы месяц назад. Он любил этот запах — пыли, пергамента, вековой мудрости. Он говорил, что книги не врут. Она не была с ним согласна — книги врали так же искусно, как люди. Но спорить не стала.

Сегодня она придёт к нему.

Не в парадном платье, не в домашнем халате. В том самом, зелёном, с открытыми плечами, которое он любил. Она наденет его под предлогом того, что «примеряла обновку». Она распустит волосы — не заплетёт их в косу, не уберёт в пучок. Просто оставит падать на плечи, как водопад, как огонь, как предупреждение.

Она подойдёт к нему. Сядет рядом. Немного — совсем чуть-чуть — отодвинет ткань с плеча, будто поправляя платье. Потом, когда он посмотрит, она поцелует его в щёку. Легко, почти невесомо — как в тот раз, у алтаря, только наоборот: тогда он целовал её, теперь она.

И посмотрит, что будет.

Николас будет смущён. Растерян. Он покраснеет — она никогда не видела, чтобы он краснел. Он заговорит — слишком быстро, слишком громко, слишком нервно. Он признается в чём-то, что давно носил в себе.

А она будет слушать.

И улыбаться.

Потому что это часть игры.

Потому что это — её месть.

Азалия села на кровати.

— Ты справишься, — сказала она вслух. — Ты — дочь Файервида. Ты сожгла ковёр. Ты украла медальон. Ты почти отравила его. Что такое один маленький поцелуй в щёку?

Она встала и подошла к зеркалу.

В отражении смотрела женщина с решительным лицом и дрожащими губами.

— Ты справишься, — повторила она.

Фиалки на подоконнике — те самые, из куста, который он подарил — кивнули в такт её словам.

Или ей просто показалось.

Библиотека встретила её тишиной.

Старой, приятной тишиной, в которой каждый шорох казался громким, каждое движение — значительным. Пыльные лучи солнца — бледного, северного, почти не греющего — падали на пол, создавая причудливые узоры из света и тени. Книги на полках стояли ровными рядами, как солдаты на параде.

Николас сидел за столом — большим, дубовым, заваленным бумагами и фолиантами. Он что-то писал — быстро, сосредоточенно, не поднимая головы. Его перо скрипело по бумаге, и этот звук напоминал Азалии стрекот сверчка — уютный, почти домашний.

Она остановилась на пороге.

Смотрела на него.

На его седые виски. На его сутулую спину. На его руки — сильные, но такие нежные, когда он касался её.

— Доброе утро, — сказала она.

Он поднял голову.

Его глаза — синие, усталые, всегда ищущие — на мгновение замерли на её лице, потом скользнули ниже — на платье, на волосы, на плечи, открытые вырезом.

— Доброе утро, — ответил он. Голос его был ровным, но она заметила, как дрогнула рука, держащая перо.

— Не помешаю? — спросила она, входя.

— Нет, — сказал он. — Ты никогда не помешаешь.

Она подошла к столу. Села на край — как тогда, в кабинете — и посмотрела на его работу.

— Что ты пишешь?

— Письмо королю, — ответил он. — О налогах. О границе. О прорванной плотине на западе.

— Скука, — сказала она.

— Невыносимая, — согласился он. — Но кто-то должен это делать.

— Почему именно ты?

— Потому что я граф, — сказал он. — Это моя обязанность.

Она посмотрела на него.

— Ты устал, — сказала она.

— Всегда, — ответил он. — Но это не важно.

— Важно, — она положила руку на его плечо. — Ты должен отдыхать. Проклятие…

— Проклятие не отдыхает, — перебил он. — Если я перестану работать, оно начнёт шептать громче. А я не хочу слышать, что оно говорит.

— Что оно говорит?

Он помолчал.

— Твоё имя, — сказал он. — Всё время. Твоё имя.

Азалия убрала руку.

— Проклятие говорит моё имя? — спросила она.

— Оно говорит: «Азалия, Азалия, Азалия», — сказал он. — Тысячу раз на дню. Я схожу с ума.

— Почему ты не сказал раньше?

— Боялся, что ты испугаешься.

— Я не боюсь, — ответила она. — Твоих проклятий. Твоих теней. Твоей любви.

Он посмотрел на неё.

— Ты не боишься моей любви?

— Боюсь, — призналась она. — Но это не значит, что я должна бежать.

Она встала.

Подошла к камину.

Он горел — тихо, ровно, уютно. Пламя лизало поленья, и в этом танце огня было что-то гипнотическое, почти магическое.

— Холодно в твоей библиотеке, — сказала она.

— Я не чувствую холода, — ответил он. — Проклятие согревает.

— А я чувствую, — она поёжилась — не потому, что было холодно, а потому что так нужно было по сценарию. — Можно я посижу у огня?

— Конечно, — сказал он. — Это твой дом.

Она села в кресло у камина — мягкое, обитое тёмно-зелёным бархатом. Подвинулась ближе к огню. Поправила платье — небрежно, как будто случайно, открывая плечо чуть больше, чем следовало.

Николас смотрел на неё.

Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, почти осязаемый.

— Ты сегодня особенно красива, — сказал он.

— Я всегда красива, — ответила она. — Просто сегодня у тебя есть время заметить.

— Сегодня у меня есть время на многое, — сказал он. — Например, смотреть на тебя.

— Смотри, — разрешила она. — Я не против.

Он встал.

Подошёл к камину.

Сесть рядом — на пол, у её ног, как верный пёс. Она не ожидала этого. Не планировала. Но он сделал это — просто потому, что хотел быть ближе.

— Ты странный, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Ты уже говорила.

Он смотрел на огонь.

Она смотрела на него.

На его профиль — острый, почти хищный. На его руки, лежащие на коленях. На его губы — сухие, потрескавшиеся, которые она хотела поцеловать.

Нет.

Не хотела.

Должна была.

По сценарию.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Я хочу кое-что сделать.

— Что?

Она наклонилась к нему.

Коснулась губами его щеки.

Так легко, так невесомо, как тогда — у алтаря, только наоборот.

Он замер.

Всё его тело — огромное, сильное, всегда напряжённое — вдруг расслабилось. Плечи опустились. Голова чуть склонилась. Он закрыл глаза.

— Зачем? — прошептал он.

— Потому что хочу, — ответила она.

— Ты не хотела раньше.

— Раньше я боялась.

— Чего?

— Себя, — ответила она. — Своих чувств. Твоих чувств. Этой… связи, которая между нами.

Глаза его были закрыты.

Он казался таким уязвимым — этот сильный, суровый человек, который выстоял против проклятия, против теней, против смерти. А против её поцелуя — не выстоял.

— Азалия, — сказал он. Голос его сорвался.

— Что?

— Я люблю тебя.

Она знала это. Он говорил раньше. В дневнике.